Игорь Кальнов: «Узелок завяжется, узелок развяжется …»,

До чего же витиевата бывает порою человеческая жизнь. Взять, к примеру, самарца Игоря Кальнова. Занимался научными разработками в ракетно-космической отрасли и вдруг занялся вязанием. 20 лет назад. И сегодня создает трикотажные вещи, повторить которые пытались многие. Не получается.
 

— По диплому вы, Игорь Георгиевич?..
 

— Специалист в области схемотехники СВЧ. Окончил престижный в советские времена вуз — Московский институт электронной техники. Занимался научно-исследовательскими и опытно-конструкторскими работами в институте связи. Тогда куйбышевском. Тема связана была с «Прогрессом», но в аспирантуре, а это С.-Петербург, попал к Александру Федоровичу Белецкому (генерал, доктор технических наук, профессор, лауреат Государственной премии, основоположник теории электропроводной связи -Ред.) и защищался как технарь-математик: кандидатскую писал по теории линейных электрических цепей, на которой построены все радиотехнические и радиоэлектронные дисциплины. Вернувшись из Питера, преподавал теоретическую электротехнику. И так бы, наверное, и продолжал заниматься наукой, но началась вот эта неразбериха перестроечная и стало понятно, что на зарплату доцента семью уже не прокормишь. Пришлось из института уйти. Занимался, как и многие тогда, посредничеством, прости, Господи.
 

— Ну хоть на Ленинградской не стояли, как большинство нашей технической интеллигенции.
 

— И это прошел. Позже, правда. И на Ленинградской стоял, и на рынке Поляны им.Фрунзе. Но «купи-продай» совершенно, как выяснилось, не мое, поэтому я и это дело бросил и …
 

-… занялись вязанием?
 

— Дело в том, что, когда еще преподавал, меня разыскали представители трикотажной фабрики. Была у нас, если помните, большая, в четыре этажа, фабрика на углу Самарской и Рабочей. И разыскали они меня вот по какому поводу. Я окончил 11-ю школу. А это английский. И в институте, кроме технической, получил еще и языковую специальность.
 

— Вы переводчик?
 

— Я не могу работать синхронистом, потому что это пять лет учебы, а у меня двухгодичный курс. Но могу работать интерпретатором. Толмачом, короче говоря.
 

— Но почему фабрика именно к вам обратилась?
 

— На фабрику пришло японское оборудование. Стояло допотопное, они закупили японское. Оборудование сопровождал японец со знанием английского языка. И им нужен был специалист, который бы не только английский знал, но и разбирался в компьютерных технологиях, потому что это были вязальные станки с программным управлением. А я программирование в аспирантуре освоил и подрабатывал как программист.
 

— А чего же занялись посредничеством? Программисты вроде бы и тогда уже неплохие деньги имели.
 

— Неплохие деньги имели разработчики компьютереных игр, что массовым тиражом расходились. Хорошо платили разработчикам бухгалтерских программных продуктов. А я занимался  так называемым  научным программированием. Писал программы соискателям степеней, которые сами программированием не владели. Работает, скажем, человек над докторской. А там задачи, которые аналитически не решаются, а решаются только численными методами. Ну и обращается ко мне, и я ему делаю программу. Так вот, пригласили на фабрику работать с японцем, который как раз и был программистом и дол-

жен был научить наших специалистов переводить задумки дизайнеров на язык машины. Вот тогда-то я вязанием и заболел. Мне очень важен осязаемый результат. А тут на твоих глазах как бы из ничего

— … получается готовая вещь.
 

— Не вещь — детали. Планка, спинка, рукава. Но все равно впечатляет. Ну и завязав с посредничеством, пошел я к руководству фабрики и предложил дать мне один из станков в аренду. Станки к этому времени уже не работали. Изделия их не брали, фабрика дышала на ладан, народ увольнялся, станки стояли. Все 22. При этом каждый стоил огромных денег.
 

— А что ж изделия-то не брали? Дизайн не устраивал?
 

— Дизайна там не было никакого. При массовом производстве о дизайне в принципе говорить трудно. Там другие критерии — получить продукт с минимальной себестоимостью, чтобы можно было играть на понижении цены. Дизайн начинается, когда мы имеем дело с индивидуальным заказом. Или с мелкосерийным производством. Нет, они, конечно, людей понанимали. Целый этаж был занят технологами и модельерами — глухой номер. Госзаказа не было. А для того, чтобы конкурировать с теми же итальянцами (лучшие вещи вязала и вяжет Италия), одного вуза легкой промышленности — московского или ленинградского — мало. Ну не готовят там мастеров машинного вязания современного уровня.
 

— Но возвращаемся. Итак, вы видите, что дорогущие станки простаивают, разум ваш возмущенный кипит, просите станок в аренду, и вам его…
 

-…не дают. Решили, что сдача одного станка в аренду проблем фабрики не решит. И, в общем-то, были правы. Много бы они на мне не заработали. Станок огромный — метра четыре в длину. С электроприводом. Рассчитан на 380 вольт. То есть его обязательно надо вытяжкой обеспечивать и целым штатом специалистов. Помимо оператора и программиста он требует механика, электрика… Но и я, надо признаться, переоценил свои возможности. Положим, станок можно было бы не выключать 24 часа. И я бы его освоил. И программу составить мне не составило бы труда. Но про механика и электрика как-то не подумал. Опять же сбыт. На чем они, собственно, и погорели.
 

— Значит, они вам сказали «спасибо — нет», и вы?..
 

— Поехал в Москву и купил швейцарский станок. Тоже вяжет на автомате, но обслуживать его может один человек, и работать на нем можно дома. Производительность скромнее, чем у фабричного. Но меня заверили, что пять изделий за день он сделает.
 

— Сколько стоило это чудо техники?
 

— Пять тысяч долларов. Но я нашел компаньонов. Мы деньги, какие у нас были, сложили, каких не было, заняли…
 

— И легко нашли? Компаньонов?
 

— Это был период, когда все ринулись в вязание: отечественные трикотажные фабрики загибались, импорт широким потоком еще не шел — народ решил, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и стал вязать. И вот, скажем, один из моих компаньонов, Татьяна, она почему согласилась участвовать в предприятии? Она на досуге вязала. На примитивной машинке, как женщины говорят.
 

— А мужчины как говорят?
 

— Станок. Человек же стоит возле него. Так вот, зарабатывала она на этой «машинке» огромные в сравнении со своей зарплатой деньги. Вязала обычные, со спущенным рукавом, мужские свитера. Я их рыбацкими называю. Улетали просто! Штук пять за неделю свяжет и все продаст. А тут — пять в день. Ну мысли какие? Озолотимся! Привез я станок. Записались мы с ней в Москве на курсы. Она — на программирование, я — на обслуживание.
 

— Татьяна тоже технарь?
 

— Библиограф, институт культуры кончала. Но у нее весьма неплохие мозги. Опять же был опыт машинного вязания. Так что программирование она в какой-то степени освоила. Ну а я освоил станок и был страшно горд, потому что станок этот действительно обладал потрясающими возможностями. Но начали мы все с тех же свитеров. По 20-30 в неделю у нас выходило. Расплатились с долгами, купили еще один станок, но уже попроще. Потом еще. Людей наняли для работы на этих двух машинах.

— Рэкетиры дружбу не предлагали?

— Нет. Для рэкетиров мы были слишком мелкой рыбёшкой. Хотя уголовка была. Парень один… Убили, короче, его. Он «девятку» продал, взял «копейку», а разницу хотел в наше дело вложить. Поехал за деньгами и не вернулся. Пропал. Искали, в милицию обращались — бесполезно. И я выплачивал деньги его вдове. С год, наверное, все, что зарабатывал на станке, ежемесячно ей отдавал. Считал, что обязан. Тогда мы еще делали свитера. Но скоро стало ясно, что надо расширять ассортимент. Швейцарский станок, он жаккардовый. То есть может делать вещи в цвете. Я было взялся, но компаньон меня осадила. Она очень чувствует тенденции модные и сказала тогда: не возьмут. Не станут брать, потому что это будет вторая трикотажная фабрика.
Жаккард трикотажной фабрики — это полотно с мелким рисунком, который повторяется. То есть они вяжут полотно, кроят и оверлоком детали сшивают. Мы решили рисунок не повторять. Позвали знакомую художницу, она нам сценку нарисовала — волки с оленями. Я написал программу, и начали мы вязать свитера с вот этой сценкой на спинке. Но, правда, в двух цветах.

— Лейблы «приляпывали»?

— А как же.

— Made in Italy?

— « Made in » нельзя «приляпывать». Нарваться можно.  Бренд какой-нибудь звучный.   И к горловине крепили, и в боковой шов вшивали. И бумажную бирку вешали. Тогда полно было умельцев, которые все это штамповали, открыто совершенно торговали, и любой мог купить. Но мы, в отличие от многих, кто все это на свой товар вешал, делали качественные вещи. Единственное, что меня не устраивало, это боковые швы. Особенно в случае жаккарда или прессового переплетения. Неровный край. Вообще любой рисунок, любое переплетение, если это не простейшая гладь или не простейшая резинка, при машинном вязании дает неровный край. А раз край неровный, то идеального шва не получится, значит, владелец будет испытывать неудобства, особенно если вещь в обтяжку. Все элитные трикотажные вещи, те, которые продаются в настоящих бутиках, изготовлены в технике глади или резинки. И только ради того, чтобы получить у детали ровные края, которые можно сшить, в том числе и вручную.

— А вы как детали сшивали ?

— Мы и швейной машинкой пользовались, и оверлоком. И меня и это решительно не устраивало. Хотя свитера брали. «На ура» шли и ажурные наши кофточки из сверх гонкого акрила. По 20 штук в день шлепали.

— И таки озолотились.

— Не успели. Сначала Турция пришла на рынок. Потом Китай. Стали давить нас ценами. У нас 1000 рублей изделие, у них 500. А на рынок ходят люди, которые деньги считают. Дошло до того, что пряжи не на что было купить. Стали вязать на заказ. Раскладывал в магазинах пряжи визитки — человек приходил, мы с него мерки снимали, обговаривали фасон… Это тоже были люди небольшого достатка. Но однажды пришла весьма состоятельная дама, и для меня это был переломный момент. Журналы со снимками наших вещей полистала. Нет, говорит, это все мне неинтересно. Мне надо футболку. Я говорю: «Ну что с футболкой связываться? 500 рублей от силы». А она: «Пошли со мной». И привела в Max Mara . «Футболка» стоила 16 тысяч.

— Футболка?!

— Ну это дама так называла. Джемпер. Тонкий шерстяной джемпер в обтяжку. Обычная гладь, но… ни единого шва! Ну еще вышивка на рукаве. Машинная. В общем, это была моя первая вещь класса Max Mara. Я был не единственный, к кому эта дама приходила, — никто не брался. Но и задача действительно непростая. Было понятно, как вязать спинку и полочку до проймы — каретка ходит по кругу. То есть получается такая труба. Понятно было, как вязать до проймы рукава — опять же по кругу. Но дальше?

— Программу специальную для этого джемпера написали?

— Нет, это от начала и до конца ручная работа. Стоишь у станка и сам водишь каретку. Вообще весь эксклюзив итальянский, все вещи, в которых нет шва, они делаются на станке вручную. Фокус в соединении готовых «труб» и в расчете места и количества убавления петель. Я придумал, как это сделать, и джемпер сел идеально. С пятого раза, правда. Взяли мы с нее 3500 рублей. 500 — за вышивку, которую делал другой человек. Заказчица была довольна — заказала сразу же еще один такой джемпер. Ну и после этого пошло-поехало. Дама зачастила. Появились другие состоятельные заказчицы и тоже стали постоянными клиентами.

— А почему они в трикотажные ателье не обращаются? До сих пор, по-моему, существуют.

— Большинство таких ателье не выдержали конкуренции с Турцией. С Турцией, Китаем. Но несколько сохранились. И я как-то специально в одно такое ателье (вроде как мои конкуренты) зашел. Показываю пряжу: «Из такой вяжете?» Говорят: «Нет». Они, как оказалось, используют лекала трикотажной фабрики, рассчитанные на определенную толщину нити. Другая нить — другой расчет петель. А пересчитывать некому.

— Ну а ручное, не машинное вязание? Тоже же можно из любой нити, любого кроя, любой цветовой гаммы вещь сделать. И тоже без единого шва.

— Ни одна мастерица ручного вязания не добьется той ровности петель, которые дает станок. И резинка, связанная вручную, не будет обладать по-настоящему пружинящими свойствами. Большинство машинных технологий в принципе невозможно повторить вручную.

— Так выходит, ваше предприятие уже 20 лет существует?
— Нет-нет-нет. Та наша команда давно уже распалась. Компаньоны, когда поняли, что дешевый импорт нам озолотиться не позволит, ушли. Со мной осталась только Татьяна. Она и сейчас помогает мне. И советом, и конструктивной критикой, и со сборкой вещей. Мне вообще везет на хороших людей. Жена меня очень поддерживает (Кальнова Ольга Ивановна, кандидат филологических наук, доцент, зав. к афедрой русского языка, культуры речи и методики их преподавания ПГСГА. — Ред.) Понимает, что без творческой работы я не смогу.

— Слышала, вы курсы машинного вязания ведете.

— Веду иногда. Но машинное вязание — это сложное дело. Не всем дается. Начинаю объяснять, говорю: «Здесь надо аппроксимацию проводить», — и вижу, как у слушателей глаза к носу съезжаются.

— А по-русски? Я про аппроксимацию.

— Приближенное воспроизведение. Швейное производство — аналоговое производство. Режешь ножницами, плюс-минус допуски. У нас — цифровое. Машина не в состоянии связать, скажем, полпетли. И если, допустим, объем талии 72,5 сантиметра, то на машине получится либо 72, либо 74. Поэтому — приближенное воспроизведение.

— Но вы говорили: «футболка» села идеально. Я про ваш первый заказ класса Max Mara.

— Трикотаж очень пластичен. Ну и кроме того, мне удалось за эти годы создать новый подход к вязанию. Я его называю методом заполняющего вязания. Изготавливаются рёбра (шнуры), а затем пространство между шнурами заполняется тем или иным переплетением. Метод тоже весьма непрост, однако имеет неограниченные потенциальные возможности. К тому же в вещах, выполненных по этой технологии, вы не обнаружите ни одного шва. Швов нет. Вот убедитесь сами. Это я вязал для жены и внуков.

— В свободное от основной работы время?

— Чтобы вязать на уровне мастера, этим нельзя заниматься факультативно. Это трудоемкий и длительный процесс. У меня есть вещи, на изготовление которых по три месяца уходило. Нет, это и есть моя основная работа.

— А что это у вас за журнал?

— Ежемесячник машинного вязания. Английский.

— Да тут статья про вас. Переведите. Хотя бы начало.

— «Игорь Кальнов, российский преподаватель теории цепей, в 56 лет увлёкся машинным вязанием и использует PASSAP 6000 для создания сказочных разработок…»

— Они действительно сказочные.  Прям абстракционизм какой-то! Вы эскизы рисуете?

— Никаких эскизов у меня нет. «Рисую» по наитию. Ну знаете, как иной художник встает к мольберту: один мазок, другой, третий. Так и я. Только я не к мольберту встаю, а к станку. И пишу не кистью — кареткой. Связал кусок одного цвета, он тянет за собой другой, третий… И вот эти все плевки в сторону машинного вязания… Дескать, нет у созданных на машине вещей души. Они несправедливы. Больше скажу. Существует постановление Комитета по науке 2005-го, приравнивающее машинное вязание, в котором много ручных операций, к художественному творчеству.

— И правильно сделал. Что приравнял. Я про комитет.