Как плохо без дуэнде

Легко ли бедному читателю такую неистовую любовь, чтобы «прямо в жилу», вообразить?!

«Жора Кошкин из гнезда цапнул воронен­ка. Ворон каркнул: «Никогда не отдам ребен­ка!» Цапнул Жору за бока и умчался в облака». Как ни люби хорошего поэта, а он все рав­но однажды возьмет да и все испортит. Ниче­го умнее выражения «Никогда не говори «ни­когда» человечество пока так и не придумало. Если бы десять лет назад меня спросили, спо­собна ли всеми любимая Юнна Мориц, автор вышеприведенной пародии на знаменитый Nevermore, на склоне лет взяться за кондово-патриотическую поэзию, я бы сказала: «Ни­когда!». И до чего ж я была озадачена, года полтора назад случайно наткнувшись на исте­ричный полурэп-полумолитву, посвященную судьбам России: «Любить себя, не подвергать распилу за нелюбовь страны к себе самой, — любви ей дай, Господь, живую силу, любви к самой себе, и прямо в жилу всю кровь такой любовью ей промой!». Брр, легко ли бедно­му читателю такую неистовую любовь, чтобы «прямо в жилу», вообразить?! Откуда-то в по­эте пробудилась живая сила любви «страны к себе самой», а где же резиновый ежик, пони, который бегает по кругу, собака, которая бы­вает кусачей сами знаете от чего и прочие пи­роги с котятами? Теперь Юнна Мориц – под­линный патриот, и от этого хочется зарыться головой под подушку и рыдать до утра: этак чего доброго и Норштейн в одно промозглое утро выудит своего ежика из тумана, ухватит его за… за… ну за что обычно хватают колюче­го ежика? – ухватит его за это самое и унесет любить страну, да еще и мультфильм по соот­ветствующей тематике снимет.

Припадки подобной значительно­сти в любой форме коробят: в сти­хах выражать патриотизм, конеч­но, лучше, чем собираться толпой и кричать «зиг хайль» на площади, но читателя бы кто пожалел. Не столько лексическая абра­кадабра заставляет содрогнуться от всех этих «к себе самой, к самой себе, такой любовью ей промой», сколько сам факт явного соше­ствия с ума. Хочется разобраться в механиз­ме этого процесса и подкрутить какие-нибудь скрытые от человеческого глаза винтики, что­бы все вернулось на круги своя – талант, чув­ство юмора, а еще таинственная субстанция, которая у Лорки называлась «дуэнде» и кото­рая определяет в творце все: есть дуэнде – бу­дут хорошие стихи, танец, песня, а нет дуэнде – ничего не будет. Божественное присутствие, проще говоря. Куда девается дуэнде? Я вот не­давно еле-еле выдержала четыре песни Веро­ники Долиной, которые та исполняла без вся­кого дуэнде, по-учительски поглядывая на публику, а перед пятой встала и ушла в ночь, ибо нет и не может быть у человека таких сил, чтобы его не только каждая продавщица в та­бачном киоске учила жизни, но еще и бард со сцены Дома офицеров. Никогда, твердила я себе в ожидании такси на десятиградусном морозе, никогда не поверила бы я в восемь­десят седьмом году, когда первый винило­вый диск Вероники Долиной был заслушан мною на магнитоле «Вега-117» до предсмерт­ного хрипа («А детей у нас будет пять, а мо­жет быть, даже шесть!»), что спустя двадцать три года меня доконает ее ложная многозна­чительность. Никогда! Так думала я, прогули­ваясь туда-сюда мимо конструктивистского шедевра, и вдруг на улицу вышел Юлий Ким и спросил: «А где же наше такси?».

Ким выступал в первом отделении концерта, Долина – во втором. Не растерявший ни в чем – ни в песнях, ни в даре рассказчика, ни в личном обаянии — своего драгоценного дуэнде, Ким всем понравился, ему долго аплодировали и не хотели отпускать, но пришлось: он усту­пил сцену Веронике Долиной, поскольку спешил на самолет. Когда он вышел со сво­ей гитарой, чемоданом и администратором на улицу Шостаковича и растерянно спросил «а где же наше такси?», я подумала: вот было бы хорошо, чтобы его такси вообще никог­да не приезжало. Тогда он опоздает на само­лет, вернется в зал, а Долина к тому времени уже сникнет под тяжестью собственной мно­гозначительности и покорно уйдет восвоя­си, и мы все проведем прекрасную песенную ночь в окружном Доме офицеров. Я стала ти­хо бормотать себе под нос песенку из «Бум­бараша» «Журавль по небу летит, корабль по морю плывет», в расчете на то, что мое бор­мотание сработает как маленькое колдов­ство: мироздание догадается, что Юлию Ки­му необходимо остаться в Самаре, и такси не придет.

Колдовство сработало строго нао­борот, видимо, из-за того, что я не владею методами прямого воздей­ствия на высшие силы. Когда мы с Кимом уже окончательно продрогли, со сто­роны Молодогвардейской подъехала эле­гантная черная иномарка. «Вот оно, такси!» — радостно провозгласил Юлий Ким, прыг­нул вместе с чемоданом и гитарой в машину, помахал администратору и уехал. А я в этот самый момент вытащила из кармана запи­щавший телефон, прочитала эсэмэску: «По вашему вызову подъехала черная «Рено Ло­ган» номер х933ххх», — и с сожалением про­водила взглядом тот самый номер 933, ко­торый увозил Юлия Кима (и его дуэнде) в аэропорт Курумоч. Сожалела я о том, что у меня самой с дуэнде совсем плохи дела – ведь это таинственное слово подразумевает еще и быстроту реакции! Сообрази я вовре­мя прыгнуть в такси вместе с Кимом, может быть, он бы мне еще немного спел по доро­ге.

Читай, где удобно