КАНИКУЛЫ 41-ГО
— Чем стала для моей семьи война? Дедушка и бабушка погибли в оккупации, отец — на фронте, мама получила тяжелое ранение при бомбежке, закрыв своим телом моего младшего брата Эмиля. Моя тетя, будучи связной в оккупированном Минске, рисковала своим грудным ребенком, перевозя нужную информацию в детской коляске…
Жили мы на Украине, в городе Нежине, что в 120 километрах от Киева. В то лето родители меня отправили отдыхать на каникулы в пионерский лагерь в курортное местечко Ворзель. Все шло своим чередом, но в один из дней — теперь мы знаем, что это было 22 июня, — рано утром мы услышали странный гул и какие-то хлопки. Подняв головы, увидели: высоко в чистом небе кружили самолеты. Тогда у нас еще не было ни страха, ни тревоги. Вожатые объяснили нам, что это обычные маневры. И только дня через два-три взрослые вдруг засобирались — вещи, документы. И на вопрос, что случилось, ответили: война!.
Пионерский лагерь в считанные часы получил статус детского дома, и нас стали готовить к эвакуации. Многих ребят даже не успели вернуть родителям, но мне повезло — за мной приехал знакомый отца и забрал домой.
Возвращались мы в Нежин поездом. Никогда не забуду того, что я видел тогда за окнами. Все вокзалы, а их по пути следования было семь или восемь, были разбиты. Кругом — дым, гарь, руины. И еще какое-то странное, гигантское пятно цвета густеющей крови. Я сначала ничего не понял. Но потом оказалось, что это горит зерно, рассыпавшееся из взорванных элеваторов, расположенных близ железнодорожного полотна. Жуткая картина.
Вокзал в Нежине, как ни странно, остался цел — единственный из всех на том участке дороги.
НЕОЖИДАННОЕ ВЕЗЕНИЕ
— Большую часть людей из Нежина власти пытались эвакуировать. Наша семья не была исключением. Был составлен график, мы должны были отправляться ночью. Наконец подали состав, в котором уже везли по госпиталям раненых офицеров. Но в этот момент в небе повисла световая ракета, и все мы оказались в освещенном круге как на ладони. В считанные секунды налетели бомбардировщики. От состава и вокзала ничего не осталось. Именно в этот момент мама прикрыла собой маленького Эмиля, и пять крупных осколков вонзились ей в спину.
Двигаться она почти не могла, покинуть Нежин стало для нас невозможно. Но вдруг — настоящее везение. Мы каким-то чудом оказались в конной повозке, которая довезла нас до Конотопа,- оттуда еще можно было уехать в тыл.
В Конотопе к тому моменту собрались тысячи людей. Раздетые, без питания, элементарных вещей. Дети, старики. Все пассажирские поезда были уже задействованы, людей грузили в товарняки. Три этажа нар — вот и все «удобства» в вагоне. Куда ехали, никто не знал. Лишь бы вырваться…
В КРЫШЕ НАД ГОЛОВОЙ НЕ ОТКАЗАЛИ
— В нашем эшелоне мы путешествовали по стране около месяца. В итоге приехали в Оренбургскую область, село Покровку Буранного сельсовета, неподалеку от известного сегодня Соль-Илецка.
Отец в армии, мама ранена, с нами пожилая бабушка и трехлетний Эмиль.
Русские, казахи, киргизы. Жили люди дружно. Приезжих селили в крестьянские дома, это называлось уплотнением. Хозяева относились к нам, конечно, без особой радости, но все-таки принимали. За все время не было ни одного случая, чтобы беженцам отказали в крыше над головой.
Сказать, что выжить было непросто, — ничего не сказать. Даже местные, у которых были огороды и скотина, — и те начинали пухнуть от голода. Чего уж говорить об эвакуированных… К началу августа 41 года, когда мы добрались до места, урожай был уже собран, есть было просто нечего. Особенно страдали дети из детского дома, также эвакуированного в это село. Без родителей, голодные, раздетые — им пришлось особенно туго.
МЕЖДУ СТРОК
— Но несмотря на все эти тяготы, осенью начались занятия в школе. Правда, писать было нечем и не на чем, учителей тоже почти не было. Лишь через какое-то время среди эвакуированных нашлось несколько педагогов, в том числе моя мама. Далеко не все были учителями по профессии. Например, литературу нам преподавала провинциальная актриса, химию — девочка-восьмиклассница. Мы придумали писать между строчек в старых книжках или журналах. Но их нужно было еще отыскать по чердакам и сараям. Конечно, спустя годы пришлось нагонять материал. Но это было потом.
ГРАБЛИ И… ВЕРБЛЮД
— Первую зиму в колхозе кое-как пережили. А лето принесло работу и относительную сытость. Работать приходилось много и по-взрослому. Однажды мне поручили управлять механическими граблями, запряженными верблюдом. Я до этого и на лошади никогда не ездил, а тут — верблюд! Не вожжи, а одна веревка, что с ним делать
— не понятно. Пока разобрался, натерпелся и стыда, и страха.
Летом выезжали на поля в бригады. Работали за еду. Хорошо помню, как на всех делили мясо — это была лотерея. Кусок резали на порции по количеству человек в бригаде. Одного работника ставили спиной к кухне, и он в произвольном порядке называл всех работников по очереди. А тот, кто был на раздаче, перед каждым именем указывал на какую-то порцию. Так, без обид, каждому доставался свой обед.
Если приходилось готовить картошку, то ее обычно не чистили — только тщательно мыли и варили в мундире. Кожицу, которую снимали уже с вареной картошки, тоже не выбрасывали, а добавляли в муку, на которой замешивали тесто для хлеба. Так муки получалось немножко больше. Словом, экономили на каждой крошке.
ЖЕНСКАЯ И ДЕТСКАЯ ДОЛИ
— Мужчин в селе было всего трое. Один — председатель колхоза, представитель власти. Второй был немым, а третий сильно хромал — их на фронт и не взяли. Все остальные ушли воевать, в селе остались только женщины и дети. Мне в мои 11-12 лет, как и многим мальчишкам, досталась роль главы семьи. Мама болела, бабушке было уже тяжело, младший брат совсем еще мал. Я и по дому помогал, и огород сажал, и рыбу ловил — кстати, рыбалка тогда очень выручала.
Одно из самых ярких детских воспоминаний — горький и пронзительный женский плач, раздававшийся по селу почти каждое утро, когда приносили похоронки. Горе из села не уходило. В 1943 году с тяжелым ранением вернулся домой первый солдат. Живой! До 1944 года, пока мы жили в Покровке, пришли еще трое. Сколько их было после демобилизации, я не знаю, мы к тому времени уже вернулись на родину, в Нежин.
В НЕЖИНЕ — НЕ ДО НЕЖНОСТЕЙ
— Родной город встретил нас недружелюбно. Разруха, жить негде и не на что, отец к тому времени уже погиб… На первое время нас приютила семья давних знакомых, остававшихся в Нежине все эти годы. В 12-метровой комнатке мансарды нас оказалось человек пятнадцать — хозяева и две «приемные» семьи. Вскоре благодаря доброму имени отца и его статусу — он был в свое время директором школы и председателем местного профсоюза работников образования — нам выделили комнатку. Правда, дом, где она находилась, был полуразрушен, но на тот момент любая крыша над головой, да еще и с печкой, была настоящим счастьем. Так, день за днем, потихоньку жизнь стала налаживаться.
***
Дальнейшая жизнь Юлиса Григорьевича Бинкина была полна событий.
После окончания автомобильно-дорожного института в Киеве он стал инженером-механиком. В середине 50-х попал в наши края на «стройку коммунизма» — возводили первую в мире 500-киловольт-ную линию электропередачи. Географически стройка была поделена на три участка, и Юлису Бинкину выпало работать на куйбышевском отрезке. Сам по себе проект был по тем временам грандиозный. Затем — новые трудовые свершения.
Так молодой инженер здесь и остался. Со временем у него сложилась семья, родились дети, внук. Успешной была и карьера.
Много лет он проработал в сфере автотранспорта. Заслуженный рационализатор Министерства автомобильного транспорта, изобретатель СССР, имеет три патента.
Сейчас Юлис Григорьевич на пенсии в статусе ветерана войны, но еще совсем недавно он был сотрудником радио «Голос Самары». Проработал там около 10 лет, был автором и ведущим многих программ. Интересно, что в радиожурналистику Юлис Бинкин пришел, когда ему было уже под 70!
Культура
Культура
