Улица Засекина. Где-то здесь стоял дом Ивана Алексеевича Второва, самарского городничего времен войны с Наполеоном.
Вид из окошек пленительный: река Самара, заливные луга. А домишко-то никудышный: «печки дымят, полы прыгают, с потолка сыплется, отовсюду дует, и мыши производят страшное опустошение».
Хозяин хоть и занимал «хлебные» места (кроме как городничим, был и судьей, и предводителем дворянства), состояния не сколотил. И это, конечно, никак не вписывалось в тогдашние представления об отце города.
СОБСЕМ НЕ ГОГОЛЕВСКИЙ ПЕРСОНАЖ
Самара до 1851 года была, как и N, уездной, и в прочем мало имела отличий: «пьют, играют в карты, сплетничают, развратничают, лгут и берут».
А Второв был «выродок»: не пил, не прелюбодействовал, взяток не брал. Преферансом — и тем манкировал. Хотя и у Второва была слабость. Книжки любил читать. Они его и «подпортили».
«Он был совсем особый, не гоголевский городничий, и сумел облагородить «доходное место», сделав на нем немало добра, — писал о феномене Второва самарский публицист Смирнов, замечая, что предшественник Ивана Алексеевича на го-родническом посту принципиально «книг никаких не читал», а Второв не мог и дня обойтись без чтения.
Аскет во всем прочем, Второв использовал любую возможность книжку приобрести, к концу жизни составил библиотеку в 2000 томов и получил славу первого в Самаре библиофила. И первого в нашем городе литератора. Писал в духе сентименталистов, утверждавших вслед за Карамзиным, что «и крестьянки любить умеют». За собственную же чувствительность получал упреки и от жены (слишком мягок со слугами), и от начальства (за избыточный гуманизм).
С гуманизмом вот какая штука. Городничим Второв сделался в 1812-м, а в 13-м в город прибыла партия разбитого Наполеонова воинства, израненная и изнуренная. Отношение к поверженным со стороны самарского обывателя было зверское, Вто-ров заступался, ну и доложили…
«С прискорбием замечаю, как благородные русские могут водить компанию с врагами их Отечества», — отчитывал Вто-рова князь Долгоруков, ведавший Симбирской губернией, частью которой была в ту пору Самара. Но Ивану Алексеевичу не привыкать. C детства получал за свои особенности. Родительница, например, третировала за книжки.
Читать наш герой выучился чуть ли не во младенчестве и был не только поругаем вследствие этого, а и частенько бит: мать полагала чтение делом бессмысленным, а главное разорительным: «сальные же свечи жжет, ирод». Хотя именно этот «порок» и позволил семейству не пропасть.
ЕГО УНИВЕРСИТЕТЫ -КНИГИ И ЛУЧШИЕ ЛЮДИ
Отец Второва служил в почтовом правлении, помер, когда сыну Ване было шесть всего, и кормильцем сделался Ваня, обучая за 30 рублей в год татарских ребятишек русской грамоте. А в девять сделался копиистом суда и тут уж читать начал вволю. Уходил под предлогом спешной работы на службу за час, а то и за два до рассвета и там, в безлюдном еще суде, обливался слезами над страданиями юного Вертера.
В 1791-м Ивана Второва переводят в Симбирск, к губернскому прокурору письмоводителем. В 1793-м он возвращается в уездный суд Самары, но уже как секретарь.
C 1795-го по 1797-й Второв — уездный стряпчий в Ставрополе, который сегодня Тольятти; с 1797-го — дворянский заседатель Нижнего земского суда, в 1806-м Дворянское собрание Симбирской губернии избирает его судьей Самарского уезда, а с 1812-го к этим его обязанностям присовокупляются еще и обязанности городничего.
«Преданный главным образом интеллектуальным интересам, этот одухотворенный и скромный человек с тихим голосом, размеренной речью и медленной поступью не был карьеристом. Но исключительная честность, добросовестность, образование, а также вызванная войной нехватка людей выдвинули его, первого самарского интеллигента-разночинца, на посты, замещавшиеся обычно только потомственными дворянами», — пишет все тот же Смирнов.
Образован же Второв был так, что говорили о нем не иначе как о выпускнике благородного пансиона при Московском университете. А он меж тем — самоучка. Книги были его университетами. Книги и лучшие люди России, с которыми благосклонно сводила судьба.
Служа в Симбирске письмоводителем, юноша Второв сошелся с учителями тамошнего народного училища и все свободное от службы время занимался под их водительством словесностью, историей, географией, математикой, физикой и французским.
Вернувшись в Самару, много ездит. И по должности, и по обязанности делать визиты родне супруги-дворянки. И в кругу его общения появляются Карамзин, Пушкин, Жуковский, Крылов, Сперанский, Лобачевский…
Многие знакомства были у Второва и среди декабристов. Казненного Рылеева близко знал. Сам ни в какие антиправительственные организации не входил, но по убеждениям был критик власти, свидетель чему дневник его и целый раздел запрещенных книжек и рукописей в личной библиотеке. Что до самарцев, оказавших влияние на него, то прежде всего это, конечно, Струков.
Блестящий офицер, в 1799 году Струков участвовал в русском десанте в Голландии, самоотверженно дрался, был ранен, пленен в результате французами, более года жил в Лилле, вернулся человеком «европейской складки», служил правителем дел у оренбургского генерал-губернатора, а затем занимался перевозками соли из Илецка в Самару и, имея пристрастие к людям второвского типа, мгновенно Второва оценил и приблизил. Когда же Второв ушел в отставку с городнического поста и нуждался в месте, именно Струков протянул ему руку помощи.
"КРОВЬЮ ОБЛИВАЕТСЯ СЕРДЦЕ…»
Городническую должность Второв оставил в 1816 году, и видимо, без сожаления. Полицейские обязанности, а городничий исполнял и их, поклонника Шиллера тяготили. Тем паче что и во благо общества исполненные удовлетворения не приносили. Взять хоть случай с отставным казачьим офицером Ждановым. Он торговал хлебом, этот Жданов, и как-то отнял у крестьянина лошадь и воз на том основании, что якобы мужик не весь хлеб привез из обещанного.
Крестьянин — к Второву с жалобой. Тот посылает квартального с требованием имущество возвратить. Жданов бежит с захваченным добром в имение. Квартальный в погоню, Жданов — драться. Второв шлет в подмогу квартальному полсотни солдат. «Этим воинством, — пишет Смирнов, -только и осадили бунтовщика. Но и тут он отказался идти в полицию, а растянулся на полу своей комнаты, крича «пускай тащат меня!» Притащили, а тот заявил, что не только крестьянин должен ему, Жданову, но и городничий отнял у него 2800 рублей ассигнациями.
Начальник Второва, симбирский губернатор князь Долгоруков, зная беспримерную честность Ивана Алексеевича, в ждановские ассигнации не поверил и Жданова же отдал под суд. Беззаконнику грозило лишение чинов, но взятками он сумел затянуть дело до ближайшего милостивого «манифеста».
И это только одна из историй, поселивших во Второве сомнения относительно производительности личных усилий на государевой службе. Так что наверняка он вздохнул с облегчением, когда должность эту свою оставил, хотя место соляного пристава, полученное при посредстве Струко-ва, и не отвечало достоинству Второва и его талантам.
За женой своей, Марьей Васильевной Милькович, Второв получил частицу Ека-териновского имения (ныне это Красноярский район), но не служить не мог. Так себе было, по всему, именьице, а у Второвых уже две дочери и сын.
Последний оставил, между прочим, прелюбопытные свидетельства о том, как поставлено было у Второвых воспитание. Никаких розог, что для той поры нехарактерно; читать дети начинали с трех лет, а одним из самых действенных способов формирования характера полагалось ведение дневника — мода, запущенная Руссо и получившая широкое распространение среди прогрессивной части тогдашней российской элиты, озабоченной не только тем, как «обустроить Россию», но и собственным самоусовершенствованием.
Коля Второв с девяти лет вел по указанию отца дневник самоанализа, заполняя ежевечерне графы «таблицы пороков». Кресты ставил супротив тех, которым подвергался в течение дня.
Пороки в таблицу вписал рукой своей Второв-старший, и среди оных были такие, как шалость, болтовня, беспорядок, праздность, лакомство, леность, насмешливость, лганье, жадность, неопрятность, гнев, спорливость, непослушание, неосторожность…
Пройдя гимназический курс в чуть ли не единственном тогда на Самару пансионе, Коля Второв поступает в Казанский университет. К нему-то и едет после смерти жены Иван Алексеевич.
Жена умерла, дочери повыходили замуж и по этой причине оставили Самару. Но не только одиночество тяготило Второва.
«Кровью обливается сердце, видя ужасный разврат и несправедливость гражданского управления. Кто же управляет? Невежи, грабители, эгоисты! На что ни посмотришь, все выдумывают только как бы отнять у бедных крестьян продукты трудов их. В каком состоянии теперь выборы? Кто теперь судит и рядит? Ежели есть еще у кого-нибудь и сколько патриотизма, с какой горестью должен тот видеть это, страдать и терпеть», — писал Иван Алексеевич в своем дневнике 5 октября 1820 года. А надо заметить, что для Самары то была эпоха первоначального накопления капитала. Быстро составлялись очень крупные состояния, на хлеботорговле, как правило, и, как правило, людями пришлыми. Вокруг происхождения капиталов ходили темные слухи, что отнюдь не мешало нуворишам прибирать понемногу и власть к рукам.
«Амбары» — так называли этих господ в Самаре. «Амбары», полагает Смирнов, Второва из Самары и выжили.
Второв едет к сыну в Казань. Вместе со всем своим богатством в две тысячи томов. Среди книг и скончается. Случится это в 1844 году. Библиотека покойного составит основу Казанской публичной библиотеки. Несколько томиков, что помнят руки самого неординарного самарского городничего, хранятся и в нашей губернской библиотеке.
Культура
Культура
