Василий Афанасьевич Головин в войну работал токарем на заводе №4. Начал трудиться в 14 лет — тинейджером, как сказали бы сейчас. Стране нужны были люди. Такие, как он: невысокого роста, но из поколения людей-великанов, храбрых воинов и доблестных тружеников. Перед нами его воспоминания о том времени, о тех людях. Живой рассказ от первого лица.
ДЕТСТВО
Я родился в 1926 году в Большой Лозовке Сергиевского р-на Самарской губернии. В 30-е годы наша семья, как и многие другие, пострадала от репрессий. Родители мои были простыми работящими людьми;в хозяйстве две лошади, корова, овцы и гуси. Имелся участок собственной земли. Нас сочли кулаками, изъяли имущество, и «попросили» из дома. Дали месяц на то, чтобы собраться и уехать. Приходили люди, поторапливали нас, отнимали оставшееся, вплоть до того, что у сестры с ног снимали валенки. Нас у родителей было семеро: пять сыновей и две дочери. Старшие братья разъехались по другим городам, отцу, за то, что не пошел в колхоз, дали год лагерей. С мамой остался я и сестры — Мария и Клава. Было мне четыре года. Мы временно поселились у родственницы, но те люди не хотели оставить нас в покое, приходили к ней и угрожали: «Если их не выгонишь, то накажут и тебя».
А через год отец вернулся в село, забрал нас и мы уехали в Кошки, это недалеко от Самары. Отец устроился в больницу конюхом, сестра училась в школе, я пошёл в первый класс. В 1935 году отец уехал в Самару, стал работать извозчиком. Спустя некоторое время мама с нами троими тоже приехала в Самару. Так жила наша семья, разлучаясь и снова воссоединяясь.
ОТЕЦ
Но в следующем, 1937-м, году снова случилась беда. Мы жили на улице Желябовской, в бараке у родственников. Нас пятеро и их столько же. Десять человек на комнату в 18 квадратных метров. Отцовский племянник, было ему тогда лет двадцать, встретил в городе людей из нашего села, тех самых, которые нас обидели. Он не удержался и ударил одного из них.
В 20-х числах ноября ночью приехали двое в кожанках и забрали нашего отца. Ничего не объяснив, велели собираться. Он стал надевать старые рабочие валенки, мама вынесла ему валенки поновее, но отец сказал: «Незачем, я скоро вернусь…» Никакой вины за собой он не ведал.
И всё.
Сколько мама ни ходила, сколько ни пыталась узнать, где он, все старания были напрасны. Всякий раз ей говорили, что отца отправили куда-то в дальние лагеря.
И лишь спустя много лет, во времена Хрущёва, когда вышло небольшое послабление, я смог разыскать архивные документы. Оказалось, что никуда его не отправили, а примерно через месяц после ареста, 20 или 22 декабря 1937 года, расстреляли. Всё, что осталось от отца, это бумажки, в которых сказано, что он был незаконно репрессирован, что вину с него сняли и что он реабилитирован.
Посмертно.
К слову, я никогда не афишировал тот факт, что моего отца несправедливо осудили. Нигде не плакался, потому что за это можно было поплатиться. В то время за болтовню многие страдали.
В ЛЮДЯХ
Я остался в Самаре у брата Николая на иждивении, у него были жена и сын Юра. Клава с мамой уехали в Мелекес там еще два брата жили. Маруся уехала в Пермь к Саше. Мы снова разлучились. Но мама вскоре вернулась, обеспокоенная тем, что я могу пойти в жизни неправильным путем.
В 1940 году вышло Постановление Правительства Советского Союза «О создании школы фабрично-заводского обучения». Мне уже исполнилось 14 лет, и я заканчивал седьмой класс. Я прошел комиссию на ул. Льва Толстого, в Клубе им. 1905 года, и меня зачислили в ремесленное училище №6, что в переулке Специалистов. В училище меня одели, до этого ходил в заплатках и босиком. Сандалии купили за 12 рублей, зимой в них бегом бегал, ни одних валенок не довелось износить.
Два года мы должны были учиться, а затем четыре года отработки, кого куда направят. Так планировала страна. Никто не ожидал, что война начнется так скоро.
Нас было две группы, человек по пятнадцать каждая. Одна группа — сантехмонтаж, другая -промвентиляция. Я учился в сан-техмонтажной на слесаря. Наш мастер Кикин Дмитрий Васильевич научил нас работать молотком и зубилом, самостоятельно изготавливать инструмент, заложил основы моей трудовой специализации. Проучились полгода. Наша группа, как сейчас помню, в тот вечер ходила в драмтеатр. Выходим после представления, а нам говорят — война началась.
БЫЛО МНЕ 15 ЛЕТ
В июле нас послали на завод №24 проводить отопление. Там уже стояли корпуса, было завезено оборудование, но еще не было рабочих. Вместе с нами трудились заключенные. К сентябрю мы работу закончили, систему проверили: «Всё готово!». А в ноябре к нам в училище приезжают представители авиационного завода №1 и берут нашу группу к себе на работу. Но когда мы приехали на завод, выяснилось, что сантех-монтажные работы — это «не горит», а заводу нужны сварщики. И всю группу стали обучать сварке деталей для самолетов. Завод был полностью готов и укомплектован, уже к концу 1941 года из цехов стали выходить самолеты. Я проучился с полмесяца, и, когда стало ясно, что мне можно приступать к делу, я получил рабочее место: стул, столик металлический и газовая горелка — кислород и ацетилен. Если деталь небольшая, я управлялся сам: заварил — в сторону, заварил — в сторону… С крупной деталью мне помогала девушка-работница: держала, поворачивала, а я варил. И так до лета 1942 года.
РОДНОЙ ЗАВОД
Нашу группу перевели на подшипниковый завод №4, с которым связана вся моя дальнейшая трудовая биография. Больше 40 лет я отдал заводу, работал в разных должностях и по нескольким специальностям — был бригадиром и наладчиком — до самой пенсии в 1986 году.
А начинал я в войну токарем.
Пришёл в отдел кадров, показал документы, они позвонили куда-то, пришла девушка, взяла меня и повела на рабочее место, отдала мастеру. Началась моя трудовая деятельность.
Условия были тяжелые, корпуса неприспособленные. Приходили эшелоны, в цеха затаскивали станки, тут же бетонировали и приступали к работе. Завод начали эвакуировать в августе 1941-го из Москвы, а в ноябре выпустили первую партию подшипников на танки в Челябинск.
Я был токарем по металлу и абразивным инструментам. Обрабатывал изделие резцами, заусенцы снимал, шлифовал, дальше шла термическая обработка. Станки у нас были фрезерные, строгальные и токарные станки со станкостроительного завода Самары. Много деталей для обработки мы получали из Америки по ленд-лизу.
Нормы выработки во время войны не было. Точнее, норма была такая: сколько сделал, надо еще столько же. Работали мы по 12 часов с восьми до восьми, без выходных и отгулов.
МАМА
Кормили нас в столовой по талонам и выдавали карточку на один килограмм хлеба в день. А еще в конце работы мастер иногда давал спецталон на половник овсяной то ли каши, то ли супа. Как мы радовались, когда было погуще! Что такое 16 лет? Самый рост, самая еда. Нас не тяготил непрерывный тяжелый труд, но желание поесть было постоянным. Не было других мыслей, кроме как о еде. Когда молодой, съешь — как будто и не ел. Всегда еще охота.
Было голодно и холодно, на то она и война. Я выжил благодаря тому, что мама была рядом. Молодой парень, у которого родителей нет, съест карточку за 10 дней, а остальные 20 дней ходит голодный. Многие умирали с голоду. Придешь на работу, а около печки для закалки инструментов, смотришь, лежит паренек. Умер.
Платили нам по 1500 рублей, а хлеб стоил 400. Дорого всё было. Мама моя, хоть и не работала, была старенькой, но иной раз где пшена стаканчик купит, сварит супчик, похлебаешь горячее, вот и хорошо. Не было бы мамы, помер бы и я.
ЛЮДИ
Нам помогали добрые люди. Их было много во время войны. Если б не они… Наш мастер Царев Иван Фролыч 1918 года рождения, был на финской войне и в Польше воевал. Никогда не бросал нас, всегда помогал. Лошадей не было, на склад мы ходили пешком. Он раздобыл сани, мы нагружали их, чем надо по разнарядке, и тащили. А мужиков было — я да он, да еще Бритиков — тоже участник войны, и две или три девчонки. Нагрузим, притащим на место, разгрузим, сани свои уберем и начинаем работу. Каждый день так начинался. Что ни говори, окружали нас хорошие люди, добрые. Надо отдать им должное. Сейчас народ не такой.
В 1943-м мне исполнилось 17 лет, и я явился в военкомат Пролетарского района, на ул. Ульяновской. Но в армию меня не взяли, работать было некому, и мне дали бронь.
Когда война кончилась, очень хотелось обуться, одеться, потому что у нас ничего не было. Мы ходили в деревянных колодках, обитых парусиной. И телогрейка — в ней мы ходили и на работу, и в кино, и на танцы. Помню, на базаре купил лыжные ботинки, надорванные немного, — зашил. Хорошая покупка, недорого взяли, и носились они хорошо, долго.
В 1946 году меня наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Еще нам обещали выплатить денежную компенсацию, поскольку всю войну мы работали без отпусков и выходных. За каждый год по две или три тысячи. Ничего не выплатили, но мы и не в обиде. Время было тяжелое в стране. Чего обижаться-то? Да и деньги — это ведь не главное.
Главное, браток, честно жить и никогда не унывать.
В рамках фронт-проекта «Народ и Армия» «СГ» рассказывает о том, как работают и чем живут заводы Самары, как служат сегодня наши парни, с чего начиналась «оборонка» в далекие военные годы. Ведь история — это не только многотомные исследования ученых, история — это то, что происходит с нами каждый день, год за годом. И мы должны эту историю сохранить для потомков.
Мы ждем ваших писем с пометкой «Фронт-проект» по адресу: 443020, г. Самара, ул. Галак-тионовская, 39, редакция «Самарской Газеты» или info@old.sgrpess.ru
Культура
Культура
