«Нежность», «Аист», «А у «нас во дворе», «Старый клен», «Где ты раньше был»… Что ни песня, то — хит. Миллионные тиражи пластинок. В необъятной «стране развитого социализма» Кристалинскую знали все. Но мало кому было известно, что корни москвички с голосом неповторимого тембра — в Самаре. Кто знает об этом сегодня? Разве что Борис Кожин.
«Я жил на Самарской, 85. Первые ворота от Некрасовской в сторону старого тюза, на котором висит мемориальная доска, где написано, что в 1922-м тут была создана первая в нашей области пионерская организация.
Моя мама — одна из первых пионерок Самары. «Я была пионеркой, а Володя Кристалинский был уже комсомольцем», — рассказывала мама и показывала фотографию Володи.
Моя мама 1909 года рождения. Володя Кристалинский постарше. Но мама знала не только Володю. Она хорошо знала Рафельсонов, с которыми Володя Кристалинский породнился через своего брата. Знал Рафельсонов и я.
Дело в том. что когда моя бабушка и пять ее дочерей приехали в Самару. то сначала они поселились на Шихобаловской.
Эта улица, может быть, чаще других улиц нашего города меняла название. Сначала была Сокольничьей, и на ней в доме купца Рытикова жили Ульяновы. Потом стала Шихобаловской. Потом — Ворошиловской. Потом — Ленинской.
Так вот, когда была Шихобаловской, в один из ее домов, дом № 39 и поселили в 20-м году бабушку с ее дочерьми.
«В Самаре, — рассказывала мама, которой в 20-м было одиннадцать. — не стреляли и не убивали на каждом шагу. Не то что на Украине. Правда. трупов и тут было много. Прямо на улицах лежали. Голод. И люди умирали от голода. А мы приехали, нам сказали «На Шихобаловской пустует квартира» и выдали документы» .
Они приехали из-под Умани. Бежали от погромов. В погребах ночевали, в высохших колодцах. Однажды их обнаружили. Польский офицер выволок, выстроил и приказал молиться. Младшую из дочерей бабушка держала на руках. И вдруг этот пятилетний ребенок вырвался, бросился к ногам офицера, схватил его за сапог и закричал: «Пан офицер! Не надо нас убивать!» Офицер опустил пистолет.
Дальше двигались поездом. Чудом влезли. Ехали месяц. Говорили, что поезд идет на Москву. Оказался в Самаре.
В Самару бабушка и ее дочери приехали без ничего. И ни слова не знали по-русски. Прекрасно говорили на украинском. польском и совсем не знали русского. Соседи помогли. И обустроиться, и с языком.
На Самарскую, 85 они переселятся через 15 лет. Но будут продолжать дружить с теми, с кем познакомились на Шихобаловской, 39. Например, с Рафельсонами. Большая семья, много детей. Лева. Соня. Берта…
Берта работала в аптеке №11, что на первом этаже Челышевского дома. А Соня — в универмаге на Ленинградской.
О том. что тетя Соня работает на Ленинградской, я узнал от мамы.
Мы были в универмаге, и мама сказала. что надо зайти в парфюмерный отдел к тете Соне Кристалинской.
«Ты же знаешь Рафельсонов с Шихобаловской?» — «Конечно, — сказал я. — Но почему Кристалинская?» И оказалось, что тетя Соня вышла замуж за брата Володи Кристалинского. Того самого Володи Кристалинского, который был комсомольцем, когда мама была пионеркой, а потом из Самары уехал.
«У Сони есть дочь Женя. Мы вас познакомим. — сказала мама и повела меня в парфюмерный отдел. Универмаг на Ленинградской был главным универмагом нашего города. Все его знали, а все модницы хорошо знали тетю Соню Кристалинскую. Как же можно миновать парфюмерный отдел, где продают духи «Кремль» в красивом флаконе-башне. Очень дорогие. Ни моя мама, ни ее сестры, ни бабушка такие себе позволить не могли. Но тетя Соня всегда благоухала. Она любила красить губы, делать яркий маникюр. Я часто с ней виделся. Потому что часто ходил в универмаг. Не за покупками. То есть, и за покупками тоже, но за покупками — редко. А чаще чтобы послушать знаменитого продавца по фамилии Альт.
До революции Альт был то ли приказчиком, то ли хозяином магазина, в советские времена продавал посуду, и люди ходили в универмаг на Альта, как ходят в филармонию на концерт. Альт был старик, но не умолкал. И одевался как артист — черный костюм, белая рубашка, галстук. Остроумец, всегда в отличном расположении духа. «Подходите! — кричал он.- Поступил великолепный товар!»
Никакого великолепия — первые послевоенные годы. Но в руках Альта примитивная розетка для варенья выглядела как произведение искусства.
«Где вы купили розетку? — спрашивали хозяйку». «У Альта», — говорила она. и всем самарцам было понятно где — в главном универмаге города.
Я у Альта ничего не покупал. Ничего. Никогда. Кроме единственного дня в году.
Когда приближался день рождения мамы, а родилась она 25 октября, я говорил бабушке: «Дай немножко денег — я куплю маме подарок».
Бабушка говорила: «Обойдется мама без подарка. У нас денег нет». «Бабушка, дай!» — настаивал я. И бабушка капитулировала. давала мне рубля три-четыре и говорила: «Иди к тете Соне, она посмотрит, что можно купить на эти деньги. И передай, чтобы не вздумала доплачивать».
Я мчался к тете Соне, она говорила «Ну пойдем посмотрим. что можно на эти деньги купить» и вела меня к Альту в посудный отдел.
Альт был ее приятель. и она его просила: «Отвлекись на минутку. И подбери нам недорогую чайную пару». И он приносил чашку с блюдцем. «Сколько?» -спрашивала тетя Соня. «Четыре с полтиной», — говорил Альт. «Но у меня только четыре!» — кричал я в ужасе. «Я добавлю, — говорила тетя Соня, — Только бабушка не должна знать». И Альт заворачивал чашку в бумагу. Обычную оберточную бумагу. Но заворачивал как-то очень красиво, и я нес покупку домой, и бабушка начинала меня пытать.
На самом ли деле чашка стоит четыре рубля? Не доплачивала ли тетя Соня? Платила ли она за упаковку? «Скажи мне правду». Я правды не говорил. А через год снова бежал к тете Соне за подарком для мамы.
Тетя Соня и сама к нам приходила. Однажды пришла и жалуется бабушке: «Ухожу на работу, оставляю Женьку одну, и весь день как на иголках: она же маленькая».
А бабушка — ей: «Ты фасоль на огороде сажаешь?» «Конечно, — говорит тетя Соня, — у меня полно фасоли». «А ты, — учит бабушка, — дай фасоль Женьке. Пусть в мешочки раскладывает: в один — красную, в другой — черную, в третий — белую. А ты потом ее за это премируешь конфетой. А ляжет спать, опять всю фасоль в один ссыпь. А утром снова дай разобрать. Часами будет за конфету у фасоли сидеть, и ты будешь спокойна».
А надо вам сказать, что именно этим бабушка и заставляла нас с братом заниматься, когда уходила из дому. Но я во время разговора в другой комнате был и все отлично слышал. И выскочил и бабушке прокричал: «Больше я фасоль твою перебирать не буду!» Но тетя Соня ушла от нас счастливая.
Она к нам и с Женькой приходила. Пришла как-то и говорит, что Женька из-за пропусков по болезни плохо учится, что был диктант, и она там написала «Епония».Вместо «Япония» Женька писала «Епония», но у нее был мяч. У нас мячей не было. В футбол мы играли консервной банкой. Или смотаем в клубок рваные чулки и чулками играем. У Женьки мяч был настоящий.
Мой весёлый, звонкий мяч.
Ты куда помчался вскачь?
Желтый, красный, голубой.
Не угнаться за тобой.
Наверное, о таком, как у Женьки, мяче и писал Маршак. И когда я читал это его стихотворение. то всегда вспоминал «тетьсонину» Женьку. А потом я стал студентом пединститута и узнал, что Лев Рафельсон — брат тети Сони и дядя Женьки — отчим моего сокурсника Нюмы Станиловского. Нюмка потом с «Крокодилом» сотрудничал, с «Литературной газетой». Придумывал темы для карикатур и писал к ним тексты. Ну. например: «Приехал к ней Иван-Царевич на серой «Волге». Или: «А народ-то голый!» — вскричал король». Это все Нюмка.
Он будет журналистом. будет жить в Москве. А его отчим. дядя Лева Рафельсон, по-прежнему будет жить в Самаре. И тетя Соня никуда из Самары не уедет и однажды нам сообщит, что двоюродная сестра Женьки, дочка Володи Кристалинского, стала певицей и вот-вот должна приехать в Самару с концертом. А потом тетя Соня умрет. И Майя Кристалинская, приезжая в Самару, будет встречаться уже только с Женей.
Встречался с Женей и я изредка. Однажды встретил ее на свадьбе у Нюмки Станиловского. Женя была со своим мужем. Это был конец пятидесятых, муж Жени работал трамвайным кондуктором, и я потом не раз брал у него билет. А потом мне сказали. что Женя умерла.
Их вообще уже никого нет. Ни тети Сони. ни тети Берты. И Майя Кристалинская умерла…
Скажу сразу. я не был ни на одном концерте Кристалинской в Самаре. Я только по радио ее слушал. И видел по телевизору. А отца ее видел только на маминой карточке. И мамы моей нет давно, и карточка затерялась. Но улица, на которой Володя Кристалинский жил в Самаре, по-прежнему называется Садовой. Самарская. Садовая, за ней — Ленинская. которая была Шихобаловской, когда в Самару приехала моя бабушка с дочерьми. А до этого была Сокольничьей. А потом стала Ворошиловской…
Я однажды пошел. думаю: найду или не найду дом №39? Не нашел. Многоэтажка на месте нашего двора. Ну что ж, постоял, вспомнил, как приходил сюда к Нюмке и мы с ним готовились к экзаменам. Отчима его вспомнил…
Я звал его дядя Лева. А мама звала его Левочка. Мама с 1909-го, а он с 1915-го, дядя Лева Рафельсон. и был известным человеком в определенных кругах. Он десятки лет работал парикмахером на вокзале, и многие только к нему и ходили. Говорили, что только Рафельсон может привести в порядок эспаньолку. Бородку, которую еще калининской называли, потому что такую носил председатель Президиума Верховного Совета СССР, «всесоюзный староста». Михаил Иванович Калинин.
Наш сосед по двору на Самарской, Николай Дмитриевич Рыжов, очень красивый старик, который работал в «Первомайнефти». а в конце тридцатых сидел в одной камере с секретарем Куйбышевского обкома ВКП (б) Постышевым, говорил: «Я хожу к Рафельсону. Только он знает толк в эспаньолках. Только к нему». Я не носил бороды. я ходил к дяде Леве стрижку поправить или побриться. Но не столько даже за этим, сколько поговорить. Это же рядом — Самарская и вокзал.
Приду, дождусь, когда освободится. Стрижет и расспрашивает обо всей нашей родне. А я расспрашиваю — об его…
Нет и дяди Левы. Давно уже нет. Но всякий раз, когда я слышу Кристалинскую, то вспоминаю Шихобаловскую улицу, тетю Соню вспоминаю, чашку от Альта, фасоль. Женькин мяч… Вспоминаю то, чего уже не вернешь».
Культура
Культура
