Поэзия

Александр Громов. Рассказ

Мир наслаждался бабьим летом и благоденствовал. Даже в большом городе чувствовалось умиротворение и летали паутинки. А добрые бабушки говорили внукам: «Это тебя ангел поцеловал».
Но вот у шестиклассника Вани Перышкина этот день не задался. Ладно бы школа, в которую только первые сентябрьские дни приходить радостно — голова свежая, все новое само ложится аккуратно по своим полочкам. Но уже скоро знания начинают переполнять, наползать друг на друга, перемешиваться, и уже не понять, куда и что ложится, а лишь бы впихнуть. Школу Ваня воспринимал как необходимость. Вот и мама с папой ходят на работу, и радости на их лицах, когда они туда отправляются, Ваня не замечал. Он решил, что без некоторой неприятной обязаловки жизнь устроена быть не может и потому приходится тратить время и силы на ненужные вещи. Более всего удивляло то, что взрослые легко обходятся и без того, чему учили в школе. Мама сколько раз повторяла, пытаясь помочь ему с уроками: «Ничего не помню». А папа, когда заглядывал в учебники, удивленно округлял глаза: «Нас этому вообще не учили». И ничего — живут. «Не так чтоб уж сильно хуже других», — как говорит мама.
Со школой — ладно, но то, что отменят тренировку — Ваня никак не ожидал. В бассейне не было воды, около него перекопали улицу, сказали, что меняют перед зимой трубы. Досаду вызвало не то, что он потратил час на дорогу в другой конец города, а то, что после бассейна всегда появлялась легкость и свежесть и школа переставала казаться такой бессмысленной.
И что теперь делать? Мама с работы еще не приходила, и холодильник был почти пуст. Ваня сделал бутерброд с маслом и сел в кресло перед телевизором. Потянулся за пультом и на журнальном столике обнаружил с десяток сложенных пополам газет. Он развернул пачку, она открылась на последней странице, и Ваня увидел свою фамилию, имя и даже фотографию. Только на фотографии Ваня был повзрослевший, с пробивающимися усиками, но с такими же, как сейчас у него, завивающимися колечками волос. Портрет оказался настолько похож (даже несмотря на усики), что Ваня не сразу сообразил, что это папа. Дальше по всей странице были стихи.
Первым делом Ваня обратил внимание на стихотворение, которое называлось «Иванушка-дурачок». Так его одно время дразнили в школе. «Не обижайся, — сказал тогда папа, — Иванушка-то потом царем стал». Об этом и было стихотворение. Только получалось, что Иванушка не когда-то «потом» царем стал, а уже был им, даже тогда, когда его дурачком дразнили, только иного царства, о котором никто не хотел знать.
Следующее стихотворение было про любовь. Вернее, про звезды, но Ваня решил, что про любовь. Так сладостно и хорошо стало, ему вспомнилось лето, как они плавали на теплоходе, и там он допоздна просидел на палубе с девочкой Юлей. Были такие же звезды и удивительная глубина всего окружающего — Ваня точно почувствовал тогда, что за звездами обязательно есть еще что-нибудь. И сказал об этом Юле.
Еще в одном стихотворении он узнал маму — ее веселый хвостик волос, ямочки на щеках, светлые глаза. От этого стихотворения Ваня пришел в такой восторг, что вскочил и закружился в непонятном танце, потом начал прыгать по комнате и опрокинул стул.
А когда услышал, как открывается входная дверь, схватил газету и бросился в коридор:
— Мама, мама, смотри, тут ты, — и показал папин портрет.
Мама поставила сумки и взяла газету.
— Ну и где он?
— Кто? — не понял Ваня.
— Папа наш. Опять с шаромыжниками во дворе козла забивает? А ты чего дома? — все это мама проговорила буднично и без всякого интереса.
— Воды в бассейне нет, трубы там меняют.
— Понятно. А уроки ты делал?
Ваня думал, что мама, увидев папины стихи, обрадуется. Хотя бы улыбнется.
— Нет.
— Ну, иди делай.
Ваня развернулся и побрел к себе в комнату. Но на уроках никак не мог сосредоточиться. Вошла мама.
— Ты ел?
— Бутерброд.
— Молодец, потерпи, я сейчас приготовлю.
— Мама, а ты папу любишь? — вдруг спросил Ваня.
Мама растерянно посмотрела на сына.
— В каком смысле?
Ваня от такого вопроса тоже растерялся: он не знал, что у любви могут быть разные смыслы.
— Ну, вообще… Мама рассмеялась.
— Уроки делай. Я пойду ужин готовить.
Но то, что мама рассмеялась, приободрило Ваню, он и впрямь принялся за тетради. Споткнулся, как обычно, на математике, пошел показать задачку маме, но его остановила необычная тишина на кухне. Ничего там не шкворчало, не звякало, не лилось и не шумело. Он осторожно заглянул в дверь: мама сидела за кухонным столом, подперев ладонью щеку, перед ней лежала газета. «Сам разберусь»-, решил Ваня и вернулся в комнату.
Уже стало темнеть, когда снова зашла мама, и Ваня почувствовал перемену в ней, такой светлой она бывала разве что по субботам.
— Сделал уроки?
Ваня не ответил, продолжая завороженно смотреть на маму — на ее хвостик, ямочки, глаза. А она и не переспросила.
— Сходи позови папу, ужинать пора. Ваня быстро обулся и выбежал на улицу. Мужики уже не стучали костяшками домино, а из водруженной на столе пятилитровой бутыли мирно потягивали пиво. Отец сидел на лавочке чуть в стороне, привалившись спиной к стволу большого тополя.
— Папа…
— А, садись…
И это так прозвучало, будто отец сейчас и думал о нем. Ване даже показалось, что отец не только думал о нем, а давно ждал его. И сел рядышком. Как-то само собой получилось, что Ваня прислонился к отцовскому плечу и тот его обнял. И так хорошо стало от нечаянной близости и ласки отца, такое тепло полилось, что Ваня благодарно улыбнулся и сильнее прильнул к отцовской груди.
— Смотри, звездочки зажигаются, — сказал отец. — Как хорошо!
— Как у тебя в стихах.
Ваня думал, что отцу будет приятно услышать хорошее про свои стихи, но обнимающая рука потяжелела.
— Нет, — сказал отец. — Здесь лучше.
А когда рука опять стала легкой, Ваня спросил:
— А ты маму сильно любишь?
— Нет, — снова произнес отец. — Я ее просто люблю. Нельзя любить сильнее или слабее, тут или любишь, или нет, а все остальное отговорки…
Ваня сначала хотел и про себя спросить, но сейчас, когда чувствовал общее тепло, которое — он точно знал — исходит и от него, вопрос показался глупым. Он смотрел, как проступают в небе звезды, и вдруг увидел маму. Вернее, ее силуэт, недвижимо застывший в окне. Мама тоже смотрела то ли на звезды, то ли на них, сидящих на скамейке.
— Ой, мама, я совсем забыл…
— Да, конечно, — папа поднялся, помахал маме рукой и вздохнул: — Жаль.
— Почему жаль? — спросил Ваня, хотя сам чувствовал, что и ему нестерпимо жаль чего-то и мучительно-сладостно от того, что он не может выразить и объяснить, чего именно жаль.
— Жаль того огня, что просиял над целым мирозданьем и в ночь идет, и плачет уходя, — прочитал отец и потрепал Ваню по голове, перепутав завивающиеся колечками волосы. — Пойдем, мама нас ждет.

Читай, где удобно