Объяснить талант невозможно

Самарский театр оперы и балета. История в портретах

«Помогите сделаться актером», — просили Раневскую в письмах. «Бог поможет», — отвечала великая актриса. В издательстве «Офорт» вышел двухтомник о тех, кому Бог помог. Автор проекта — Светлана Петровна Хумарьян.

ТЕАТР оперы и балета открыли у нас в 1931-м, и к 75-летию вышла первая его «Исто­рия в портретах». А к 80-летию — вторая. И это единственный в своем роде проект. Ни один те­атр не имеет хроники в лицах. 145 персонажей. Артисты, режиссеры, дирижеры, администра­торы…

Авторы текстов — ведущие самарские ис­кусствоведы. И в текстах вы найдете и про си- бемоль 2-й октавы Татьяны Пахомовой, и про арабески Валентины Кирпичниковой, и про хореодрамы Натальи Даниловой… Но там не только про искусство, в этом двухтомнике. Там еще и про жизнь. Читаешь и понимаешь, на­сколько права была Фаина Георгиевна Ранев­ская, когда отсылала корреспондентов своих ко Всевышнему. Объяснить талант невозмож­но никакими цепочками дезоксирибонуклеи­новой кислоты. Требователен он при этом как голод или жажда плотской любви. А завестись может у самого, казалось бы, неподходящего человека и обнаружиться в самом неподходя­щем, с точки зрения географии, месте и в самое неподходящее время.

Ну вот каким таким образом у мальчиш­ки из шахтерской семьи возникает вдруг же­лание стать артистом классического балета? И желание это настолько сильно, что он бро­сает школу и отправляется в хореографическое училище Перми. Театровед Галина Торунова не понимает. Старается и не может понять, хотя о танцовщике Наиле Гимадееве (а речь о нем) знает, казалось бы, все.

Ну Гимадееву-то, положим, шестнадцать. И на дворе — шестидесятые годы ХХ века. И рос он в городе, хотя и маленьком. А вот Вита­лий Григорьев в большое искусство в 34-м от­правился. И было ему одиннадцать. И был он из деревни. Брагино. И ладно бы пел. Но клас­сический балет?! К нему-то как у деревенско­го мальчишки тридцатых родилась непреодо­лимая страсть?

Впрочем, таланта, даже проявившегося, мало. Нужен еще и характер.

Классический балет противоестественен физиологии человека. На превозмогании бо­ли весь. И потому балету начинают учить, ког­да тело максимально податливо. С семи, ну, с девяти лет. Гимадееву – шестнадцать. Но ха­рактер его таков, что уже через год он осваи­вает программу шестого класса. Все с ног к ве­черу валятся, а он опять — к станку. И опять, и опять. А Григорьев? До выпуска из училища – несколько месяцев, а тут – война. Из Ленин­градского хореографического Григорьев идет в Миасское авиационное. Потом — на 1-й Бело­русский, и – до Победы. А это три года. А ба­летному дня без экзерсисов нельзя. А три года без экзерсисов – значит, все обнуляется. И ес­ли бы не характер…

Страшная сила – талант, помноженный на характер. Cтрашная! Но нужен, конечно, еще и случай.

Вот разве бы взяли шестнадцатилетнего Гимадеева туда, куда только семилетних бе­рут? Но случилось так, что именно в этот год в Перми создали группу из переростков. А к Людмиле Сатосовой, той самой, от верхних ми-бемолей которой сходили с ума самарские любители оперетты, случай явился под видом авиаконструктора Туполева. Cатосовой – пят­надцать, она укладывает на авиационном за­воде в ящики боеприпасы и поет на весь цех любимые арии, а тут как раз – Туполев. И при­казывает: «Значит, так, белобрыска, поприлич­нее оденься и в Большой. У них там студия от­крылась – будешь учиться».

До Большого недалеко. Он уже в Куйбы­шеве. Уже эвакуировали в запасную столицу, и вступительные у Сатосовой принимает сам Козловский. Но привел-то к Козловскому ее Туполев.

А чтобы, скажем, Оксану Петрусенко сде­лать примой самарской оперы, случай обер­нулся военным капельмейстером. Отца у Ок­саны нет – помер. Мать по найму работает. Бедствуют страшно! Но рта девчонка не закры­вает. И дома поет, и во дворе. А мимо как раз – капельмейстер и говорит вот эту сакрамен­тальную фразу: «Деточка, тебе надо учиться». И платит за гимназию, а старенький учитель пения обучает там голосистую нотной грамо­те. Но семья уже не бедствует – голодает, и Ок­сана начинает шить обувь на фабрике. Но тут — гастролеры из оперных. И она не в силах та­ланту своему противиться, бежит. Бежит с эти­ми оперными. А уже восемнадцатый. И война всех против всех. И тиф. Но выкарабкивает­ся. Обритая, кое-как одетая, она идет в херсон­ский театр и поет так, что, невзирая на отсут­ствие вакансий, ее в труппу берут. Ну а потом Свердловск, Самара, приглашают в Большой… Но она уже в Киевской опере и не может Киев­ской изменить.

В родную украинскую землю ее и зароют. Cорокалетней. Влюбится в редактора газеты «Коммунист», семьи его разбивать не станет, но ребенка родит. И тут же умрет — тромб. Сто­тысячная толпа придет провожать оперную диву. А Сергея Шевцова-Пронского проводит Чайковский. Оперный оркестр будет играть у гроба артиста, на плечах которого лежал весь басовый репертуар, «Анданте кантабиле» Пе­тра Ильича. Cамарский оперный оркестр. И похоронят Шевцова-Пронского на старом кладбище нашего города. Но приедет он к нам, как и Петрусенко когда-то, с Украины.

Война, а Шевцов-Пронский с женою, со­прано Еленою Козловицкой, в Донецке. И вот уже город под немцами, под дулами автоматов супругов отправляют в Киев — «предлагают» петь. И они поют. Сын же еще на руках, совсем маленький. Поют, а после концертов их — в ба­рак за колючей проволокой. А в 43-м вместе с другими «культурными ценностями» вывозят из Киева в Кенигсберг, а май 45-го они встреча­ют в концентрационном лагере под Берлином.

«Какую биграфию делают нашему рыже­му!» — скажет Ахматова, когда Бродского сна­чала запрут в психушке, а после сошлют в ар­хангельскую тьму-таракань. Скажет, имея в виду славу, которую гонители сделают своими гонениями поэту. Как в воду глядела: только на голову Бродского водрузили венец мученика, в Нью-Йорке тут же вышла книжка его стихов.

Муки, сквозь которые пройдет Шевцов- Пронский, принесут ему новые муки. Из конц- лагеря он вернется в Донецк, но Донецк от него отвернется — пел для немцев.

Донецк от Шевцова-Пронского отвернет­ся, а Самара примет. Как чуть позже примет еще одного лагерника. Бориса Эрбштейна.

Когда Людмилу Сатосову сманят от нас в Свердловск, в лучший по тогдашним време­нам в Союзе театр оперетты, то языку вееров ее там будет обучать настоящая смолянка, а петь она будет с «природными князьями» – Кунгушевым и Коринтели. Свердловск – го­род ссыльных. Борис Эрбштейн ссылку будет отбывать в Курске. В 32-м его туда отпра­вят за «антисоветскую пропаганду». В род­ном ему Ленинграде появится через шесть лет. Оформит в Кировском «Риголетто» Вер­ди (Эрбштейн – театральный художник), в Малом оперном — «Жизель» Адана и будет опять арестован. И теперь уже ссылкой дело не ограничится — лагерь. Сибирь, холод, го­лод, цинга. До освобождения дожил чудом, но в Питер не пускают. И на Москву – за­прет. В Куйбышев? Можно. И он приедет. Бу­дет ставить с петербуржцем Пикаром оперы, с петербурженкой Даниловой балеты, в 58-м получит реабилитацию, а в 64-м… накинет на шею петлю.

«13 июля 1964 года зашел, — вспоминает Светлана Хумарьян, — попрощаться. Cказал, что едет за Волгу работать. Был как всегда сдержан и приветлив. На следующий день со­общили: повесился за Волгой».

«Какая-то струна не выдержала», — закон­чит она свой очерк о человеке «пастернаков­ского взора», которого по-настоящему узна­вать стала за четыре года до его смерти. В 60-м поступила в Ленинграде на театроведческий. И он заходил к ней в управление культуры, что­бы о Ленинграде поговорить. О Ленинграде, о Петербурге…

Он родился в 1901 году. Мать — пианистка, отец — ларинголог, консультирует в Петербург­ской консерватории. Сам Борис учится живо­писи. У Петрова-Водкина. Во ВХУТЕМАСе. И страшно увлекается Мейерхольдом. Защитив диплом, пробует себя в постановках и драмы, и оперы, и балета. И вдруг – арест. А потом – новый…

145 жизней. 145 новелл. В каждой – Са­марский театр оперы и балета. И в каждой, как учил Пастернак, «дышат почва и судьба»

Читай, где удобно