Тайна испорченной фотографии

 

 

Обыкновенная по нынешним временам история: книжки выкинули на помойку. Горой. И такие, ради которых в пору книжного дефицита в очередях давились. Я те книжки — домой. Обтерла тряпочкой и — на полку. Но не заглядывала. Все, знаете ли, недосуг. Но тут пришлось писать мне про Маяковского. Тут я и вспомнила, что есть он и среди книжек, которые с помойки. Двухтомник «В.В. Маяковский. Театр и кино». 1954 года издания. Сняла с полки, листаю, и вдруг у ног — карточка. Из Маяковского выпала. Большая группа людей, молодых довольно, причесаны и одеты в духе российских 30-х, а посередке — немолодой. Немолодой, полноватый и лысоватый человек с грустным-прегрустным лицом. А неподалеку — дырка. Вырезан кто-то. На обороте же карточки надпись: «Самара. 1933 г. Актеры ТЮЗа».

 

Меня, конечно, восторг обуял: не каждый день такое находишь. И стала я думать, как карточкой распорядиться. Ну а пока думала, случилась у меня встреча со старшим научным сотрудником Самарского литературного музея Зинаидой Стрелковой. Прелестный совершенно человек, ученый замечательный и помимо прочего нашим Новиковым занимается. Иваном Петровичем Новиковым. Актер, режиссер, антрепренер, гласный городской Думы и отец-основатель «Самарской газеты».

 

Ну и вот беседуем мы с ней и в конце выходим за пределы обозначенной темы. Я Зинаиду Викторовну про Давыдову спрашиваю.

 

 

Татьяна Петровна Давыдова — это самарская артистка-травести. В 30-х играла Буратино в «Золотом ключике» Алексея Толстого нашего ТЮЗа. А в 70-х вела драмкружок во Дворце пионеров. Я в кружке этом занималась. Нет уже давно Татьяны Петровны Давыдовой. И вот мы со Стрелковой о ней вспоминали. И разговор естественным образом на ТЮЗ перекинулся. Ну я и рассказываю Стрелковой о найденной на помойке карточке. И говорю, что хорошо бы кто-нибудь ее изучил. А Стрелкова говорит: «Приносите». И вот понесу днями. Но прежде решила в родной газете опубликовать. Может, кто сумеет кого признать из запечатленных на карточке. Все Зинаиде Викторовне помощь. Мне удалось только одного человека идентифицировать — артистку Любимову, которая в том самом «Золотом ключике» Мальвину играла. Точнее сказать, не мне, а Татьяне Степановне Громовой. Дочери еще одной тюзовской артистки той поры — Громовой Валентины.

 

Я же когда решила карточку в «СГ» опубликовать, стала насчет текста кумекать. Ну и в поисках фактуры первым делом в Союз театральных деятелей кинулась. К заместителю председателя Тамаре Яковлевне Воробьевой. Она меня приняла и собственной радостью поделилась. Сказала, что и они нашли старую фотографию. Михаил Чехов на карточке и надпись дарственная на обороте. Где нашли, кому надпись — обо всем этом Тамара Яковлевна обещала читателям «СГ» рассказать. И даже дать карточку для публикации. Осенью, когда у СТД будет день рождения. А на моей карточке никого не узнала. Но все равно помогла. Карточку отсканировала, распечатала, увеличив, и говорит: «Нет, тут не один человек вырезан. Двое. Видите? Женское плечо и мужская рука, это женское плечо обнимающая. И никакая тут, думаю, не политика. Что-нибудь романтическое».

 

 

И еще вариант. У нас же в Самаре как раз в 33-м органы ОГПУ раскрыли «контрреволюционную организацию» — Народно-коммунистическую партию, которая имела будто бы целью свержение советской власти, роспуск колхозов и установление единоличного хозяйства господствующей сельскохозяйственной формой. Судила «контрреволюционеров» коллегия того же самого ОГПУ и приговорила на разные (от трех до десяти лет) сроки исправительно-трудовых работ. А числились в этой партии, между прочим, не только выходцы из крестьян, но и студенты, и интеллигенция. «Ну и могла же быть, — подумала я, — среди этой интеллигенции интеллигенция творческая. Ну, скажем, артист какой. Ну и вырезали. Из страха. Тоже ведь обычное дело».

 

Нет, конечно, могли и по амурному делу одного вырезать. Но как-то амурное дело мне в голову не пришло. Хотя и по политическому могли вырезать двоих. Но, наверное, все-таки Воробьева права — что-то там романтическое. Поблагодарила я ее и в «СамАрт» двинула. Там тоже никого не идентифицировали, но посоветовали встретиться с дочерью артистки Громовой — с Громовой Татьяной Степановной.

 

Татьяна Степановна Громова интереснейший человек. Работала на телевидении, сейчас на заслуженном отдыхе и пишет воспоминания. А в ТЮЗе у нее не только мама играла, но и папа. И именно что в тридцатые. И вот вам дочки актеров рассказ.

 

— Ходила мамочка, — рассказывала мне Татьяна Степановна, — в школу номер 2, которая на улице Куйбышева была. За памятником Ленину. В школе мама увлеклась танцами и вместе со своей подружкой Галей Агаповой занималась у Быстрениной, ученицы Айседоры Дункан. Учениц Быстрениной называли босоножками — танцевали они без обуви. Еще одно увлечение мамы — акробатика. Окончив семилетку, мама вместе с подругой поступила в Средневолжский краевой театральный техникум. В Самару приехал десант из столичных актеров, они в техникуме и преподавали. Мама всех своих учителей вспоминала всегда с благодарностью, потому что именно они помогли ей окончательно определиться с профессией и с хореографического (в техникуме было и такое отделение) перейти на актерское. В 1932 году состоялся первый выпуск. Директор ТЮЗа Лепковская выбрала для театра сразу нескольких выпускниц — Громову, Любимову, Горбатову, Родионову… Первой ролью мамы стала роль пионерки из пьесы «В дальний путь». Играла мама Машу в «Дубровском», Дарину в «Тартюфе», Гекльберри Финна в «Томе Сойере». И здесь же, в театре, познакомилась с актером Степаном Александровичем Лызловым. Москвич, красавец, он знал несколько иностранных языков, писал музыку и стихи к спектаклям, придумывал декорации. Стал ухаживать за мамой, и, несмотря на существенную разницу в возрасте (отец был старше мамы на 17 лет), она согласилась стать его женой. В театре, вот в этом здании на Самарской, были комнаты, в которых жили некоторые актеры. Дали там комнату и моим родителям. Так что я дитя кулис.

 

 

Лызлов приехал к нам, как пишет историограф ТЮЗа Семен Табачников, не один. С ним приехали из Москвы еще несколько актеров — Киселев, Красавкина, Гединский, Сахарова… Приехали они вскоре после того, как труппа пополнилась выпускниками техникума, а значит, в 1933-м уже все москвичи были в нашей труппе. Но Татьяна Степановна не нашла на снимке ни мамы, ни папы. То есть что-то мамино уловила она в девушке, что сидит возле вырезанных людей. Второй ряд. Справа. Юная в темном жакете и светлой блузке. Но сказать со всей определенностью: «Да, мама», — не смогла — мелко все на карточке. Хотя одну из женщин признала вроде бы. «Очень, — говорит, — похожа на Любимову. Вот эта в четвертом ряду. Пятой стоит, если справа считать. То ли косыночка на голове, то ли беретик… »

 

А про печального человека в центре снимка Татьяна Степановна ничего не смогла мне сказать. Я-то подозреваю, что это режиссер. Ну судя по композиции снимка. Но кто именно? Уж больно часто они менялись в театре. Первый, самый первый спектакль «Аул Гидже», а это 1930 год и это Клуб коммунальников, ставил Б. Н. Смирнов. Но это, как утверждает все тот же Табачников, был молодой режиссер. Да и в 1934-м уже значился в афишах Свердловского театра юного зрителя. А в нашем работал и чуть ли не с 32-го приехавший из Грузии режиссер Андронников. Но Андронников ли на снимке? Может, Мейсель, который, как следует из книги опять же Табачникова («Путь в высшее общество». — Ред.), занимал должность худрука с 1933-го по 1934-й. Не нашла фотографий — не могу сличить. Так что вся надежда на Стрелкову. Ну и на вас, дорогие читатели.