К Борису Александровичу Кожину я одна не хожу. Обязательно с диктофоном. Сначала в студию кинохроники ходила
— он там главным редактором был. Когда студию c Молодогвардейской, 66 выставили, стала домой к нему ходить. И кожинского голоса неповторимого у меня уже километры. Про детство — в отдельном файле. И первое, что звучит, когда этот файл открываю, — стихотворение Бориса Иосифовича Свойского.
Самара детства моего.
Полно киосков с газировкой.
А к Волге… к ней верней всего
Сбегать крутой и узкой тропкой.
Они ровесники, Борис Кожин и Борис Свойский. И друзья. Самые друг другу близкие. Вместе в литкружок при Дворце пионеров бегали. Вместе учились в пединституте. Потом работали в той самой студии кинохроники.
10 лет назад Свойский из этой жизни ушел. Но Кожин каждую ночь ждет звонка. Свойский имел привычку звонить Кожину по ночам. «Вот, — говорил, — послушай. Только что написал».
Самара детства моего.
Пыль вместе с тополинъм пухом.
Не знаю, право, отчего
Мы так не нравились старухам.
Они кричали нам:
«Шпана! Пороть ремнем! Пороть
веревкой!» Уже окончилась война.
Полно киосков с газировкой…
Отец Кожина домой с войны не вернулся. У Свойского отец был, и он был бухгалтер. А мама очень болела. Еще у Свойского была бабушка. И был дед. Иван Павлович Катуков. В молодости красивый, как молодой Олег Стриженов, по образованию учитель географии и участвовал в Первой мировой войне.
На Первой мировой дед Свойского был начальником интендантской службы полка его превосходительства наледника престола цесаревича Михаила. И для деда не существовало города Куйбышева. Дед и после 1935-го жил в Самаре. И в этом его городе не было больницы Пирогова. Была Земская. Советское шампанское он презрительно именовал сельтерской водой, продавцов называл приказчиками, но Первая мировая у него была только империалистической — в Гражданскую дед Свойского воевал на стороне красных. А в 41-м уже 23 июня был в военкомате. Не взяли. Сказали, фашистов побьют без него.
В 41-м Ивану Павловичу Катукову было шестьдесят лет, а его внуку, Борису Свойскому, четыре года.
3 ноября 1941-го Боре Свойскому исполнилось четыре, а через четыре дня состоялись два легендарных парада. Московский принимал Сталин. Куйбышевский — Ворошилов.
«Те, кто жил тогда в Куйбышеве, помнят, какой это был маленький городок, — напишет Свойский 43 года спустя. — Центральной частью была Куйбышевская. Но не вся, а один ее квартал, между Некрасовской и Ленинградской. Улица Полевая была одной из границ города. А Клиническая больница считалась чем-то потусторонним. Длинным выростом, эдаким щупальцем тянулась из центра к Карбюраторному заводу дорога. Существовал уже, правда, завод №42 и еще несколько. Например, котельный, который во время войны выпускал походные кухни. Но понятие «Барбашина поляна» было весьма размытым — четких границ у дач вроде бы не было. А Студеный овраг находился «на краю Ойкумены».
«Маленький городок». Но тут появляется Безымянка.
«Удивительное место, — читаю о ней у Свойского. — Своя архитектура, свои нравы, менталитет. Как ни глянь, но Безымянка — это не Самара. Она нечто иное, не имеющее названия. (…) Военные заводы Безымянки! Тайна тайн. Конструкторы, инженеры, рабочие. Маленькие мальчики, засыпающие у станков… Говорят, Ил-2 многое решал в той войне. Но видимо, его возникновение было продиктовано богом. Как, впрочем, и все победы нашей страны. Не знаю, каким богом, может, Марсом, а может, Христом. Не могло быть иначе».
Свойский вырос на улице Обороны. Потом она станет улицей Алексея Толстого. Дед Свойского звал эту улицу так, как звали ее при царе — Казанская. Но для тогдашнего Свойского, как и для любого самарского мальчишки, главным было, полагаю, то, что Волга рядом.
Набережная? Никакой набережной. Город в булыжных мостовых, телега попадается чаще автомобиля, никакой набережной, и берег мерцает, как будет вспоминать Свойский, осколками битого стекла.
Потом этот берег сделается свалкой, и мальчишки станут уверять друг друга, что если хорошенько покопаться, можно отыскать раскуроченный автомат и даже сбитый самолет. И будут копаться. И одному повезет — выудит запал противотанковой гранаты. И притащит в школу. И прямо на уроке начнет ковырять запал гвоздем. И бабахнет. И «везунчику» оторвет пальцы.
Свойский учился на Фрунзе. Угол Фрунзе и Красноармейской. Там тогда была шестая школа. А жил… Я сказала: на улице Обороны? Я оговорилась. Свойский жил в одном из дворов этой улицы. Дворы, и главным образом крыши дворов, были домом тогдашних самарских мальчишек. Были их государством. И Свойский потом всю жизнь пел эти самарские дворы и эти самарские крыши. В повестях, стихах, фильмах. Теперь вот Кожин про них рассказывает. Торопится — старые самарские дворы исчезают. А себя и Свойского в этих рассказах называет не иначе как самарскими воробьями.
Кожин жил на Самарской. На Самарской, 85. Первые ворота от Некрасовской. Вот этот двор. И квартальный милиционер там вполне себе мирно сосуществовал с главарями воровских шаек. А неграмотная битая мужем, но не теряющая оптимизма белошвейка соседствовала со старой большевичкой, что только что вернулась из лагерей, но не забыла ни английского, ни французского, ни немецкого. А до того как сесть, работала в редакции Большой советской энциклопедии вместе с Отто Шмидтом и приятельствовала с Анной Ульяновой.
И, конечно, там была крыша, в этом дворе. Плоская и необъятная. И все дворовые воробьи, конечно, на этой крыше. В холода их можно было, правда, еще и в ТЮЗе обнаружить. Он же рядом — ТЮЗ. А в контролерах — соседи. И пропускают на спектакль без билета. И меж воробьями состязание: кто больше насмотрит.
«Двенадцать месяцев» Кожин продул. Он этот спектакль посмотрел 37 раз, а были такие, которые 40 раз посмотрели. Реванш взял на Островском. Пьесу Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын» Боря Кожин в Куйбышевском ТЮЗе глядел 50 раз!
Но Островский — в холода. А когда теплынь, гоняем мяч в тюзовском дворе. Купаемся до посинения под Красноармейским спуском. И обязательно — крыша. Нагреется на солнышке, и ты лежишь себе и слушаешь, как «переговариваются» поезда. И дворовая собака Будня тоже не дура и только на крыше и рожает щенков.
Будню двор обожал. Кормил ее и поил. И все было прекрасно. До тех самых пор, пока собаку как бродячую не увез «собачий ящик». Сначала все просто рыдали. Потом кто-то сообразил, что если собрать деньги на штраф, то Будню можно выкупить. Если еще жива. И воробьи стали лихорадочно собирать. И собрали. И помчались в проклятый «ящик». И Будня была спасена.
Тыква. Вы любите тыкву? Я ее обожаю. Кожин терпеть не может. С детства. Детство — это ж, кроме всего прочего, еще и четыре года войны. А война — это карточки. И крошечные нормы. И на столе в основном — картошка да тыква.
Малышей, правда, булочками подкармливали. Называлось УДП. Усиленное дополнительное питание. Или — умрешь днем позже, как расшифровывали аббревиатуру юмористы из взрослых. Уж больно мала была булочка. Нет, можно было и на Троицкий завернуть. И взять там хлеба за деньги. Но — 200 рублей буханка! Спасали огороды. И чуть свободная минута, бабенки
— на поезд и в Липяги. Или на Кряж. Или в Безенчук. А там еще километров десять пехом. Малышня у подола. Инвентарь — на горбу, а обратно вдобавок то, что родилось в огороде.
— Ну и как-то у нас, — рассказывал Кожин, — уродилось аж 264 тыквы. И тыква — на завтрак, на обед, на ужин. А так — картошка, конечно, кожуру от которой мы с братом на Троицком продавали. Люди брали для коз. Восемь рублей ведро. Или двенадцать. Как раз на кусок хлеба».
14 декабря 1947 года вышло Постановление СМ СССР и ЦК ВКП(б) «Об отмене карточек на продовольственные и промышленные товары». Два кило хлеба в одни руки. Полкило сахара. Очереди страшенные. Но уже без карточек. А в 48-м у города появился еще и новенький стадион. «Динамо». А до того воробьи болели за «Крылышек» на «Локомотиве».
Деревянный забор, конная милиция, толпы идут по Москательной (Льва Толстого сейчас), и билеты совсем не у всех. Ну, положим, взрослый мог и у барыг за тридцатку взять, коли не досталось за восемь. А у воробьенка нет и рубля. Но просачивались. Толпа же. И задние напирают. И ежели сговориться с каким-нибудь дядькой и тот будет контролера билетом своим отвлекать, то можно и проскочить. Прорыв обороны контролер обнаружит, конечно. Но в погоню не пустится. Иначе же безбилетник хлынет лавиной.
Я не знаю, сколько мест было на тогдашнем «Локомотиве», но на «Динамо» помещались 15 тысяч болельщиков. А строили «Динамо» пленные немцы. И самарские воробьи бегали на них поглазеть.
«На стройку, — рассказывал Кожин, — немцев водили автоматчики. Но вечерами немец ходил по дворам без охраны. «Гитлер капут, — говорил с растерянною улыбкой и жестами предлагал чего-нибудь починить. Губную гармошку давал мальчишкам. Те на гармошке играли. А немец чинил. Ну, скажем, сарай. И какая-нибудь старушка выносила немцу в тарелке суп».
Самарская старушка кормит супом пленного немца, а в «Триумфе» на Куйбышевской идут трофейные фильмы. «Сестра его дворецкого», «Сети шпионажа», «Мост Ватерлоо»… И первые зрители — самарские воробьи.
Самара детства моего.
C экранов старый фильм не сходит.
Не происходит ничего.
Но что-то тайно происходит.
Культура
Культура
