В плену у благодетеля-1

У нее не было ни денег, ни документов

— Да, на нас вышел музей, — рас­сказывает зав. отделением ЦСО Октябрьского района Елена Пен­крат. – Сразу взять Татьяну Вла­димировну на обслуживание мы не могли. У нее не оказалось ни­каких документов. Нам пришлось восстанавливать ее паспорт. Кста­ти, дважды. Первый раз, когда мы ее брали на обслуживание. А потом он снова пропал. Взялись за оформ­ление нового паспорта, но получи­ла его не Татьяна Владимировна. Участковый сообщил, что за доку­ментом приходил совсем другой че­ловек.

Выяснилось, что пенсия Татья­ны Владимировны шла на сбер­книжку, но она не получала с нее ни копейки. Сберкнижку то­же пришлось восстанавливать, за­блокировав прежний счет. Деньги нужны были на продукты и кварт­плату. Где-то через месяц появились Сюньковы и устроили нам скан­дал: зачем деньги брали? Но день­ги со счета снимала сама хозяйка, да и то не все, а часть. Сюньковы ста­ли требовать, чтобы мы отказались от Татьяны Владимировны. Якобы у них опекунство. Я попросила при­нести документы. Но они их не при­несли. И исчезли надолго.

А однажды мы и вовсе столкну­лись с невероятным. Когда соци­альный работник пришла к Татьяне Владимировне, то обнаружила, что на ее двери висит амбарный замок. А она там кричит. Оставили запи­ску в дверях. Так с упреками в наш адрес, зачем мы сюда ходим, поя­вился Сюньков. Мы объяснили, что человек голодный. Он сказал, ну да, мы приезжаем раз в месяц.

Мы готовили Татьяне Владими­ровне обед. Она любила крылыш­ки. Варили ей суп. Готовили кашу. А она всегда твердила, что немножко отдохнет и сядет за работу. Пока мы ее обслуживали, она всегда работа­ла. Когда она болела, мы водили ее к врачу. А однажды заметили на ее руках следы внутривенных инъек­ций. В поликлинике ответили, что ей их они не назначали. Осталось невыясненным: кто и с какой целью делал ей уколы.

Обслуживали мы Татьяну Вла­димировну два месяца — июль и ав­густ 2009 года. А потом пришел Сюньков и сказал, что Татьяну Вла­димировну они кладут в психиа­трическую больницу, чтобы осви­детельствовать на вменяемость. Мы были в недоумении. Я поеха­ла в психдиспансер выяснить, в чем дело. Но информации там не дали. Не положено. Знаю человека, кото­рый после выписки из больницы по просьбе Сюнькова отвозил Татьяну Владимировну в деревню Елховско­го района. Она рассказывала, что «выгрузили» ее не в дом, а в вагон­чик, похожий на гараж.

— Мы навещали ее и в больнице, — рассказывает Людмила Гусева. — Татьяна Владимировна была очень слаба и не успевала поесть. Публи­ка там специфическая. Ей просто ничего не доставалось. Еду туда Та­тьяне Владимировне привозили со­трудники музея.

По словам Сюнькова, они вер­нулись из деревни осенью прошло­го года.

— А так как квартиры на Челю­скинцев у Татьяны Владимировны уже не было, мы рассчитывали, что наша бывшая коллега теперь жи­вет в семье, — рассказывает Лариса Степченко. — Мы поехали с Люд­милой Викторовной навестить ее. Пришли домой к Сюньковым. Но Татьяны Владимировны у них не было. Геннадий Сюньков повел нас в одну из квартир на улице Алек­сандра Матросова. Он открыл ее своим ключом.

Как в одиночной камере

— Создалось впечатление, что квартира необжитая. Кругом было пусто. На кухне ни крошинки. По­суды никакой. Мы принесли с собой торт, фрукты, йогурты. Сюньков сразу сказал, что у Татьяны Влади­мировны нет ни газа, ни чайника. В холодильнике зияли одни решетки.

— Комната напоминала одно­местную камеру, — продолжает Ла­риса. — Стояла кровать, на ней не было даже теплого одеяла, шкаф­чик, сломанное кресло. Не было стула. Татьяна Владимировна ле­жала, потому что замерзла, и бы­ла укрыта тем, что под руку попало. Кажется, пальто или кофтой.

Я убедилась в том, что Татьяна Владимировна очень интересный собеседник. И чувство юмора не по­теряла, сидела, иронизировала, но… Сюньков не давал ей говорить… Яв­но боялся, что она что-то лишнее скажет. Говорил, не спрашивайте ее, она все равно ничего не помнит. Он не оставил нас ни на минуту.

Не искала для себя благ

Людмила Гусева:

— У нее аристократическое вос­питание, всех называет на вы, от­носится с почтением, уважением. Происходит из дворянского рода. Были в ее роду и знаменитые рос­сийские купцы. Есть фотографии ее дедушки и бабушки, где они в кра­сивых дворянских платьях.

Татьяна Владимировна — удиви­тельный человек: всегда все лучшее отдавала людям, независимо от то­го, кто с ней оказывался рядом.

Лариса Степченко:

— Будучи голодной, смущалась: зачем столько продуктов принесли?

Всю свою жизнь посвятила за­щите Самарской Луки. Письма в различные инстанции писала. Всем главам страны. Очень грамотные, буквально шлифовала их.

Людмила Гусева:

— Советовалась с юристами. Письма были дерзкие, резкие. Ти­па того, что разграбили Самар­скую Луку. Разрушили. Уничтожи­ли. Стерли с лица земли ценнейшие природные ландшафты. Она на­ходила в гостиницах помощников президента, которые приезжали к нам в Самару. И умудрялась по­пасть к ним на прием. Для нее не существовало рангов.

На 75-летие музей подарил Та­тьяне Владимировне телевизор, на 80-летие – компьютер. Причем на него сбрасывались все природные организации. И принтер купили. Все необходимое к компьютеру. И человека нашли, который ее всему обучит.

— Но когда я была в квартире Сюньковых, то увидела наш ком­пьютер в его рабочем кабинете, — вздыхает Людмила Викторовна.

— А вот это (мне показывают схему функционального зонирова­ния национального парка «Самар­ская Лука» с важной информацией) она выпустила на свои средства. С помощью какой-то фирмы. Татья­на Владимировна зашла в незнако­мый офис. Рассказала о проблеме. Ей помогли. Она умеет завоевы­вать сердца людей. Они чувствуют ее искренность. Попросила, чтобы мы раздавали эту информацию не­равнодушным к судьбе парка.

Людмила Калашникова:

— Татьяна Владимировна – че­ловек, преданный делу. Благодаря инициативе, напору она добилась многого. Я работала во Дворце пи­онеров в отделе науки и краеведе­ния. Мы ее приглашали на олим­пиады, встречи с детьми. Она всегда приходила, делилась знани­ями. Была альтруистом. Ездила с педагогами и детьми в экспедиции. Она сильный неугомонный чело­век. И вдруг оказалась в такой си­туации!

Свидание под надзором

После выписки из больницы Татьяну Владимировну вместе с работниками музея мы обнаружили в доме на улице Александра Матросова.

Ее соседи просто в шоке. Сюнькова они приняли за же­стокого сына, который держит свою мать в невыносимых условиях. Она всегда взаперти. Когда Татьяну Владимировну долго не навещают, она начинает взывать о помощи, стучать и кричать. Попасть к ней без Сюнькова невозможно. Поэтому мы отправляемся к нему. Приходится ему докладывать и о те­ме беседы с Татьяной Владимировной. Секрета нет: речь пой­дет о национальном парке. Но он недоволен:

— Почитайте о нем в Интернете.

Поясняю, что никакой Интернет не может заменить мне встречу с Татьяной Владимировной.

— Даю вам пять минут! – заявляет Сюньков.

Мягко выражаясь — регламент жестковат! Пять минут о том, чему человек практически посвятил свою жизнь? Да и председателем его на этой встрече никто не избирал. Кроме то­го, что Татьяна Владимировна сидит как в одиночной камере: оказывается, на свидание с ней требуется особое разрешение!

Прошу Татьяну Владимировну рассказать о том, как она отстаивала национальный парк. Она начинает свой рассказ. А будучи очень скромным человеком, сразу подчеркивает, что парком занималась она не одна. Но говорить с ней Геннадий Константинович не дает, перебивает Татьяну Владимировну, а мне советует порыться в архиве. Напоминаю об обещанных пяти минутах, но все бесполезно.

Не переставая удивляться бесцеремонному обращению с заслуженным человеком, ветераном труда, ветераном Вели­кой Отечественной, интересуюсь:

— У вас опекунство над Татьяной Владимировной? Договор ренты?

Он отрицает и то, и другое:

— Зачем мне головная боль? Просто она здесь живет.

Уточняю:

— Это ее квартира?

— Нет, моя. Я дом в деревне продал. И купил ее, — говорит он.

— Но у Татьяны Владимировны есть своя квартира?

После некоторого замешательства Сюньков добавляет:

— Которую она отдала этой… Фамилию забыл.

Замечаем, что прежний договор ренты был расторгнут. Квартира возвращена. Только куда она подевалась снова?

В ответ всплеск гнева:

— Зачем сюда приехали? Разговаривать с вами больше не буду. Покиньте это жилище.

Он хочет заручиться поддержкой Татьяны Владимировны:

— Вы хотите поддерживать отношения с этими людьми? Они вам нужны?

Татьяна Владимировна, следившая за выражением глаз Сюнькова и его подсказками, испугавшись, что нас выставят за дверь, осмеливается пойти против его воли:

— Конечно хочу! – торопится сказать она.

Но ее желание – для благодетеля не закон. Господин Сюнь­ков твердит, что разговор окончен. Страсти накаляются. Но важен ответ еще на один вопрос:

— Кому отдана квартира Татьяны Владимировны?

— Ах, вот оно что! – негодует Сюньков.

— Сами подумайте, кто в наше время квартиры раздает?

Выясняется, что после расторжения договора ренты квар­тира перешла к нему. Отсюда и гнев, и нежелание говорить на эту тему. Нам он заявляет, что купил ее у Татьяны Владими­ровны за три рубля, другим говорил, что квартиру ему пода­рили.

К вопросу о раздвоении личности

Невооруженным глазом видно – ни малейшей благодарно­сти к Татьяне Владимировне Сюньков не испытает. Отзывает­ся о ней крайне пренебрежительно, употребляя такие выраже­ния, как — «целыми днями паслась в «Волжской заре» (Татья­на Владимировна писала статьи о «Самарской Луке», а Сюнь­ков работал в редакции), «выгуливаю ее». Он говорит о своей подшефной нелицеприятные вещи: якобы нечего с ней разго­варивать — из отделения сестринского ухода она вышла с диа­гнозом: «раздвоение личности». Видим, как болезненно реа­гирует на его слова Татьяна Владимировна. Но ему нет дела до «облагодетельствованной» — он занят собственной персоной: «У меня двадцать книг». Сами посудите, может, мол, такой как я, морить человека голодом? И тут невольно возникает другой вопрос: а что если болезнь, приписываемая им Татьяне Влади­мировне, захватывает его самого?

Когда благодетель на секунду исчезает в коридоре, Татья­на Владимировна шепотом спрашивает, ушел ли он. Услышав «нет», всхлипывает, сказав, что во всем надо разобраться. А ведь ее знакомые утверждают, что плачущей Тезикову не ви­дели никогда.

— Аудиенция закончена! – наступает Сюньков. Татьяна Владимировна шепотом торопится предупредить, что и зво­нить ей нельзя:

— Один неосторожный звонок… (ее «шеф» сказал нам, что в квартире есть телефон).

Но беспокоится она напрасно – нам дан неверный номер. Да и телефонного аппарата нигде не видим. Обнаружим мы его лишь во время следующего визита. Уже вместе с работни­ком прокуратуры.