Эдуард МАРЧИК: «Страх без срока давности»

 

 

— Родился я в Ленинграде в 1938 году. Мне было всего три года, когда фашисты окружили наш город блокадным кольцом. Конечно, многое я знаю из рассказов матери, но самые острые впечатления, самые пронзительные образы до сих пор словно стоят перед глазами.

 

Зима 1941-1942 годов выдалась лютой, такой не было до этого 160 лет! Мама тогда работала в 32-х километрах от дома. Добираться по блокадному городу домой каждый день она не могла. Трамваи замерзли, транспорт не ходил. Ей удавалось навещать меня, трехлетнего ребенка, только раз в три-четыре дня. Дома были — что ледяные каменные мешки. Детей при возможности выносили на сорокаградусный мороз, чтобы… погреться. Пока мамы не было, я прятался под кипой матрасов и одеял. Помню, что от долгого лежания у меня даже отнялись ноги. Мама приходила домой изможденная, измученная холодом, голодом и усталостью. Самостоятельно спуститься в бомбоубежище у нее просто не было сил, и мне приходилось буквально тащить ее на себе. До сих пор перед глазами стоят эти трещинки на мраморных ступеньках лестницы…

 

В мае 1942 года наш дом сильно пострадал от бомбежки. Из восьми подъездов шесть рухнули мгновенно, лестничные марши повисли… Я и еще одна девочка оказались на восьмом этаже в уцелевшей части здания, сами спуститься не можем. Тогда соседи связали простыни и в бельевых корзинах спустили нас на этих «канатах».

 

 

— Самым страшным испытанием для нас был, конечно, голод. Уходя на работу, мама оставляла мне кусочки хлеба в цветных лоскутках и говорила: «Этот кусочек, в красной тряпочке, съешь сегодня, в белой — завтра, в синей — послезавтра». Дневная норма — 125 граммов, только хлебом это назвать было трудно: пекли ведь не из чистой муки, а из суррогата. Жмых был деликатесом, варили ремни, гармони, сапоги, вываривали клей из обоев, содранных со стен.

 

В нашем дворе жил известный профессор-историк. К сожалению, имени его в памяти не осталось, но мама рассказывала, что он был большой ученый, печатался в научных журналах и вообще был уважаемый человек. Соседи ему доверяли. Кстати сказать, жизнь тогда вообще была другая — целыми дворами отмечали праздники, устраивали спартакиады, бытовое общение было на другом уровне. А взаимовыручка какая! Друг за друга — горой. Так вот этот самый профессор где-то в научной литературе вычитал, что чуть ли ни со времен Петра Первого неподалеку от нашего двора есть огромное захоронение лошадей. И тогда у него родилась идея — по нынешним меркам совершенно бредовая — достать кости животных и использовать для приготовления пищи. Было это в начале апреля, земля еще мерзлая. Он организовал людей, способных держать в руках кирку или лопату. Долбили два дня, но, к счастью, попали точно. Взрослые вываривали эти кости несколько часов прямо во дворе, в огромных котлах на костре, потом заправляли этот «бульон» крапивой. В первую очередь кормили нас, детишек. Большего блаженства и представить было нельзя. Отчетливо помню соседку тетю Клаву, раздающую нам пиалы с тем супом. Вот так мы тогда и пировали.

 

 

— Остаться в живых мне удалось благодаря моему отцу. Он был из «25-тысячников» — хороший специалист, убежденный партиец. Ему была положена повышенная норма хлеба — 250 граммов. Большую часть своего пайка он отдавал мне. А сам, как потом выяснилось, чтобы утолить чувство голода, ел таблетки из семейной аптечки. 22 января 1942 года пришли люди узнать, почему он не вышел на работу. Вошли в квартиру и увидели его уже окоченевшего. Ему было тогда всего 38 лет.

 

 

— Замерзшее Ладожское озеро действительно стало для уцелевших ленинградцев Дорогой жизни. Думаю, если бы не Ладога — город не выстоял бы. За одну только навигацию 1942 года Дорогой жизни перевезли на баржах около полумиллиона детей. Правда, почти каждая вторая уходила под воду. Мы с мамой тоже эвакуировались. На Алтай. На свою баржу, помню, опоздали, но, видно, суждено нам было жить дальше — ее-то и разбомбили. Вот так мы и остались случайно живы.

 

 

— Я абсолютно убежден, что все выжившие в этом страшном аду будто проживают вторую жизнь — за себя и за тех, кто погиб. Берите из блокадников любого наугад — это непременно активист, общественник. В живых в Самаре нас осталось не так много — немногим более трехсот человек, правда, среди них есть и живые защитники Ленинграда. Удивительные люди! Взять хотя бы Владимира Ефимовича Сапарова. Я на 70-летие снятия блокады иду к нему в гости, несу подарок, разговорились. Спрашиваю: «Чем занимаетесь»? А он мне в ответ: «Я очень занят! Заканчиваю монографию об арифметике Лобачевского». Оказывается, он работает над этим уже шесть лет и стоит на пороге завершения.

 

У всех нас, кто побывал в блокадном кольце, подспудно сложилось ощущение, что погибшие будто передали нам эстафету жизни. Не хвалюсь, но мою жизнь тоже скучной не назовешь. С удовольствием отслужил три года в армии, в авиации. В Куйбышев приехал поступать в авиационный институт, в 1960-м опоздал на экзамены, а на следующий год поступил. С тех пор здесь и остался. Всегда активист, организатор, староста группы, спортсмен. Потом работал в ЦСКБ «Прогресс», где организовал ансамбль, которому в этом году исполнилось уже десять лет. Кроме того, уже 52 года пою в хоре, владею нотной грамотой. По-моему, это и называется активная жизненная позиция. И мы, блокадники, такие все.

 

 

— Одним из самых сильных впечатлений последнего времени стало посещение нашего архитектурно-строительного университета. К своему удивлению, отметил — какая замечательная молодежь! Ребята и девочки, первый-второй курс подготовили сорок конкурсных работ — макетов будущего мемориала в память о блокаде Ленинграда. О создании такого памятника мы говорили на одной из встреч с мэром Дмитрием Азаровым, и он поддержал эту инициативу. Какие великолепные работы! Глубокие, серьезные, нетривиальные. Как пропустили через себя! Там не просто есть из чего выбрать. Скажу больше, конкурсная комиссия, в которую войдут скульпторы, мы, блокадники, представители горадминистрации, отберет десятка полтора вариантов, затем из них выберет лучшие. Но все работы настолько достойные, что и остальные не должны пропасть всуе. Я предложил все эскизы разместить в музее «Блокада Ленинграда», который открылся 8 мая в школе №90. Это очень правильно. Современные дети должны из первых уст знать и всем сердцем чувствовать свою историю. Нам еще есть что им рассказать. Чтобы помнили.