За вашу и нашу свободу.

Личная сторона общественного протеста Натальи Горбаневской.(окончание, нач. в № 115 от 2.07.10 г.)

В 1968-м на Красной площади Гор­баневская протестует против ввода советских войск в Чехословакию, в 1970-м ее помещают в психиатриче­скую тюрьму, в 1975-м она уезжает на Запад, а в 2010-м самарский журнал Performance вы­пускает книжку ее стихов, и «СГ» получает возможность взять у правозащитницы и поэ­та первое в ее жизни самарское интервью.

— Тридцать четыре года вы — в Париже. Какая она, наша тамошняя диаспора?

— Как ей и положено — рассеянная. Есть, скажем, книжный магазин для русских и из­учающих русский. Гена Якимов — владелец. Живет в Москве. Называется магазин «Дом русской книги», и всякий раз, когда у ме­ня выходит книжка, я устраиваю там чтение. Есть магазин Globe, который среди русских известен как «Жлоб». Такой наследник совет­ского книжного магазина. Короче, у всех своя компания. И я в эмиграции поставила себе правило: не общаться с теми, с кем не стала бы общаться в Москве. Поскольку работала в редакциях, и в «Континенте», и в «Русской мысли», приходилось нарушать. Но если го­ворить о частной жизни, то правила держа­лась и держусь. Мало вот только уже в Пари­же тех, кого хотелось бы видеть. Кто умер, кто вышел на пенсию, купил дом в провинции, и мы только mail-ом иногда перекидываемся.

— А вот эта старая эмиграция.

— Первой волны? Есть одна замечательная женщина — Нина Константиновна Рауш фон Трубенберг, двоюродная сестра Набокова. Он пишет о своем двоюродном брате Юрике, который погиб в Первую мировую войну, вот она сестра этого Юрика. Еще недавно была жива Наталья Борисовна Соллогуб (дочь пи­сателя и переводчика Бориса Зайцева. — Ред.). А так — только дети, даже самые старшие из которых уже во Франции родились. Я их в церкви в основном вижу. Ну, скажем, Ельча­ниновы. Огромное такое семейство.

— Для них Россия что-то значит?

— Значит, значит. Миша Ельчанинов пре­подавал во французском колледже в Москве. Его отец Кирилл Ельчанинов, сын священни­ка Александра Ельчанинова, помогал верую­щим России. Сейчас старший сын Кирилла Александровича — Шура этим заведует. Прав­да, теперь они помогают бездомным детям и больницам.

— С Александром Васильевым (историк моды, декоратор, сценограф и коллекционер. — Ред.) не пересекаетесь?

— Когда работала в «Русской мысли», пе­ресекалась. Он печатался там постоянно. Но общался в основном с Ариной Гинзбург (вдо­ва А.Гинзбурга, создателя самиздатовского журнала «Синтаксис» и основателя Москов­ской Хельсинкской группы, получившего в об­щей сложности 17 лет лагерей и в 1979-м вы­сланного из СССР. — Ред.). Не моя тема, хотя дело человек сделал фантастическое. Эта его коллекция костюмов…

— Васильев самарских корней и часто у нас бывает. И Солженицын, между про­чим, тоже бывал.

— У меня с Александром Исаевичем связа­но одно очень дорогое воспоминание. Я как — то у Анны Андреевны переписывала ее «По­эму без героя». А она мне говорит: «Вот этим самым карандашиком только что поэму пере­писывал Солженицын».

— Он был у нас трижды. Второй раз, правда, не по своей воле. Маялся тут в «пересылке». А вы, как я понимаю, в Са­маре впервые?

— Есть знакомые родом из Самары. Юрий Малецкий, писатель. И потом такой бывший политзек Витя Давыдов, много моложе нас. Он сидел в психиатрический тюрьме. Но сама я в Самаре в самом деле впервые. В основном на запад ездила — Ленинград, Псков, Прибал­тика. На юг — раз. Десятилетней. Под Гроз­ным жил мой дед, и я там была в 46-м. В 69-млетала в Сибирь, навещала Ларису Богораз (филолог и правозащитник. — Ред.) и Павла Литвинова (физик, внук сталинского наркома иностранных дел и правозащитник. — Ред.) в их ссылке.

— Теперь в самой России наездами.

— 21 июля вот опять прилетаю в Москву, а 23-го лечу в Пермь. На «Пилораму». Это Ку­чино. Около Чусового. Там были политиче­ские лагеря, а теперь на 36 -й зоне музей по­литических репрессий, и в июле — фестиваль бардов и гражданский форум.

— И каким находите Отечество? Это то, за что вы боролись?

— Ну, мы боролись прежде всего «против», а не «за». Но две вещи свершились. Рухнул коммунизм, и рухнула советская империя. И в свете этого все, что не так, включая пополз­новения ограничить частную собственность, ограничить свободу, включая такие режимы, как в Туркменистане или в Узбекистане… По­нимаете, все равно везде остается возмож­ность дальше что-то делать. Тоталитаризма нет.

— А люди вам как? Арабов, ну который Сокурову сценарии пишет, говорил, что самым большим постперестроечным от­крытием для него стало стяжательство соотечественников.

— Меркантильности и в советское время хватало. Она не была свойственна большин­ству моих знакомых. И не свойственна им сейчас, но в целом…

— Что же, мы вовсе не изменились?

— Мне трудно судить — общаюсь-то я все-таки со своим кругом. Даже если это моло­дые, то это дети, внуки людей той же настро­енности. Так вот эта молодежь мне нравится.

— А книга, которую в Самаре издали?

— Очень красивая! И это у меня второй раз в жизни. Ну чтобы встречали с новой книгой в аэропорту. Первый раз такое было во Вроц­лаве, когда на польском издали «Полдень» (составленная Горбаневской документальная книга о демонстрации 1968 г.; впервые вышла в 1970 г. в «Посеве». — Ред.).

— Самарская какая у вас по счету книжка?

— Я сбилась… Больше пятнадцати. Это только стихи. А из прозы — только «Пол­день». Хотя материала на несколько томов. Публицистика, статьи о книгах, рецензии… Все — в компьютере, и желающим я даю почи­тать. Там, кстати, есть очень смешной файл. Примечания к моим стихам. Незавершен­ные, правда. Я на «Чайной розе» (сб. стихов. — Ред.) остановилась.

— Речь об обстоятельствах?

— В основном — интертекстуальный (ин­тертекст — способ построения художествен­ного текста, состоящий в том, что текст строится из цитат и реминисценций к другим текстам. — Ред.) и лингвистический коммен­тарий. Вот этим я сейчас еще занимаюсь. И, конечно же, — переводы и редактура. И редак­туры даже больше, чем переводов: кроме «Но­вой Польши», редактирую «Словарь дисси­дентов» (сб. биографий. — Ред.).

— Предисловия?

— Только если вещь действительно нравит­ся. Например, с огромным удовольствием пи­сала предисловие к книге «Французская би­блиотека» Оли Мартыновой — Performance собирается издать стихи ее мужа.

Замечательный поэт. Они оба — замеча­тельные поэты, хотя и совершенно разные. Ахматова вообще считала, что поэты толь­ко такие супружеские союзы и должны созда­вать. И подозревала, что у меня роман с Брод­ским. А мы дружили и все. Но Анна Андреевна считала иначе. Хотела, чтобы было иначе. Хо­тя у нее самой опыт скорее печальный.

— Но плодотворный.

— Плодотворный. И для нее, и для Гумиле­ва.

— И для всего Серебряного века.

— А вот это полная чепуха! Век, который у нас называют Серебряным, был совершенно золотым. Ну, кто остался из так называемого «золотого»? Пушкин, ну Баратынский… А по­смотрите на двадцатый. Мне Бродский как-то говорит: «Ну ты подумай: у нас в 20-м веке как минимум 10 великих поэтов!».

— Из современной беллетристики оте­чественной читаете что?

— Олега Юрьева вот опять недавно чита­ла. Прозу его. Совершенно замечательная, ни на что не похожая.

— Пелевин? Сорокин?

— Нет. Не люблю.

— Кто у нас еще «наше все» нынче? Мамлеев (сын репрессированного профес­сора психиатрии, основатель литератур­ного течения «метафизический реализм» и философской доктрины «Вечная Россия». — Ред)?

— О, нет! При том что Мамлеева-то я зна­ла. Маша Мамлеева работала у нас в «Рус­ской мысли», и он там толокся. Ужас, что пишет! Их так и звали у нас — Мамлеи.

— Между прочим, властитель дум. Как и все, кто с ним в этом его москов­ском мистическом подполье семидеся­тых тусовался. Дугин, Проханов, Голо­вин, Джемаль…

— Вольному воля, спасенному — рай. Во­обще я не очень в курсе современной си­туации. А если что-то и покупаю здесь, то это, как правило, филологическая проза. Ну и стихи, естественно. И покупаю, и мне их дарят.

— И если говорить о современных по­этах…

• Масса прекрасных! Просто во всех по­колениях. От самого старшего, к которому принадлежит, например, Лиснянская, и до юных совсем. Я вот недавно открыла для се­бя одного такого. Лев Оборин. 23 года! Так что, по-моему, в России сейчас настоящий расцвет поэзии. Нет того, что было в наше время. Вот этого олимпа, на вершине кото­рого стоял Бродский — главный поэт. Но это совсем и не обязательно.

Читай, где удобно