За вашу и нашу свободу

Личная сторона общественного протеста Натальи Горбаневской.

В 1972-м Горбаневскую выпускают из психушки «специального назначения», в 1975-м она уезжает на Запад, в 2009-м самарский журнал Performance называет ее «культурным героем года», в 2010-м выпускает книжку стихов, и «СГ» получает возможность взять у поэта и правозащитницы первое в ее жизни самарское интервью.

25 августа 1968 года в полдень Константин Бабицкий, Та­тьяна Баева, Лариса Богораз, Ва­дим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Виктор Файнберг и Наталья Горбаневская с коля­ской, в которой спал ее трехмесяч­ный сын, вышли на Лобное место и развернули плакаты: «Позор окку­пантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «За вашу и нашу свободу!»… К ним тотчас устремились крепкие люди в штатском и с криками «Расходи­тесь! Подонки!» стали бить, а по­том запихивать в подъезжающие «Волги». Несколько минут, и Крас­ная площадь была от демонстран­тов очищена.

Несколько минут, восемь чело­век и слава «самой значительной акции советских диссидентов».

Юную Татьяну Баеву «заговор­щикам» удастся «отмазать». Но Де­лоне и Дремлюгу посадят, Бабиц­кого, Богораз и Литвинова сошлют, а Файнберга и Горбаневскую при­знают невменяемыми и подвергнут принудительному лечению.

Из брежневских психиатриче­ских лечебниц специального типа пациенты типа Горбаневской обыч­но не выходили. Срока же нет. Срока нет, и людей могли «лечить» деся­тилетиями. До физической смерти. Или до смерти их личности. Элек­трошок, галоперидол… Последний в обычной, неспециальной, практике применяют при шизофрении, ма­ниакальных состояниях, бредовых расстройствах, алкогольных психо­зах и прочих заболеваниях, кои со­провождаются галлюцинациями и психомоторным возбуждением. А если прописать здоровому? И да­вать в режиме нон-стоп? Депрессия с высоким риском самоубийства, желтуха, катаракта – это лишь не­большая выемка из списка «Побоч­ные действия».

«Пытка галоперидолом» — ина­че Горбаневская то свое лечение не квалифицирует. И рассказывает о том, как под воздействием препа­рата разрушалась. Но Горбаневской повезло. В отличие от товарищей по «лечению», чья борьба с госу­дарственной машиной не имела то­го резонанса, что возымела авгу­стовская акция 68-го, ее отпустили. Через полтора года пыток. И я, ко­нечно же, об этой истории прежде всего и хотела с ней говорить. А по­том, конечно же, о «Хронике те­кущих событий». Первом в Сою­зе неподцензурном правозащитном информбюллетене, который Горба­невская основала. Но, как только приземлился ее самолет и мы сели в редакционную машину, спросила поэта о поэте.

— Рассказывают, что Ахма­това настоятельно советова­ла Найману, Бродскому, Бобы­шеву и Рейну, дабы получилась полноценная поэтическая шко­ла, принять в свою компанию Горбаневскую. Настолько силь­ное впечатление та на нее про­извела. А что подумала Горба­невская, когда впервые увидала Ахматову? Реальная Анна Ан­дреевна совпала с «намысленной»?

— Я была полна такого трепета, что не могла ничто ни с чем срав­нивать. Я общалась с ней с мая 62-го до января 66-го (5 марта 1966 г. Ахматова скончалась. — Ред.). И ча­сто бывало, что она мне звонила и просила ее из одного места в другое перевезти. Она же в Москве жила по чужим домам и вовсе не все вре­мя на знаменитой Ордынке. И ког­да раздавался этот ее звонок, то все в отделе, где я работала, смеялись: «Ты и у телефона стоишь по стой­ке смирно». Хотя Ахматова как раз любила свободное обращение. Но я не отваживалась. Я вообще человек иерархический.

— Да?

— В Париже, скажем, Вадик Де­лоне, который меня на 12 лет мо­ложе, звал Некрасова Вика. А я, ко­нечно, Виктор Платонович. Сама ужасно не люблю, когда меня зовут по имени-отчеству, но… Я почитаю старших.

— А старших по званию? Ну вот этих, во власти которые.

— Власть? Нет, не почитаю. Не только в России. Нигде. Власть — это слуги. Слуги государства и об­щества.

— Слуги? Не чересчур ли? Мо­жет, наемные работники?

— Нет, слуги! Наши слуги, если, конечно, мы не общаемся с пред­ставителем власти просто как че­ловек с человеком. Ну, скажем, я была во вполне дружеских отноше­ниях с Бернаром Кушнером, ког­да он был врач и правозащитник, а не министр иностранных дел Фран­ции. Министром я его как-то пока еще не встречала.

— А что такое, с вашей точки зрения, гражданин?

— Так сразу и не скажешь…

— И все-таки, быть граждани­ном – значит…

-…Я думаю, уважать и соблю­дать гражданские свободы. Чужие прежде всего. Следующим ходом — защищать свои гражданские сво­боды.

— За вашу и нашу свободу?

— Тут смешно получилось. Клас­сически лозунг звучит так: за нашу и вашу свободу. Но я, когда собира­лась на площадь и писала гуашью старшего сына на обрывке просты­ни, из которой делала подгузники младшему, лозунги, переставила: за вашу и нашу свободу. И теперь все чаще слышу этот вариант.

— Агражданами рождаются или становятся? Вот вы? Роди­лись?

— Не знаю… Нет, думаю, гражда­нином никто не рождается. И я не рождалась. Просто у меня мама бы­ла очень справедливой, и …

— Она по профессии кто?

— Библиограф.

— А папа?

— А папа у меня а) погиб на фронте, б) никогда меня не видел. Нас с братом воспитывали мама и бабушка. Брат — от другого отца.

— Вы с братом дружны?

— В детстве были дружны, а по­том разошлись. С 68 года просто никаких отношений. Ни с ним, ни с его семьей.

— Мировоззрение развело?

— Думаю, конъюнктура. В 68-м жена его позвонила мне и про­сто матом… Я повесила трубку, а в 69-м, в декабре, когда меня аресто­вали, он предложил маме выбирать между мною и им. Мама мне этого никогда не рассказывала. Она рас­сказала это моим подругам, и то по­сле моего отъезда. А я об этом узна­ла лишь после ее смерти. Она его тоже очень любила. Понимаете?

• Я понимаю, да

  — Но всякая мать остается с ре­бенком, который в беде. Поэтому она меня выбрала, естественно.

— Но ваш поступок и на жиз­ни брата мог сказаться. На ка­рьере его.

— Вроде бы не сказался… Он за­нимался дизелями, танковыми дви­гателями.

— То есть на оборону рабо­тал.

— Да, и они жаловались, что те­перь Витю заставляют в партию вступать. Ну, чтоб совсем ему от меня отмежеваться. По-моему, он так и не вступил… Хотя не знаю. Его уже нет в живых.

— А мама была в курсе вашей самиздатовской деятельности?

— Нет. Конечно, нет. Хотя жили мы в одной комнате втроем, а через две недели после выпуска первого номера «Хроники» вчетвером.

— Малыш родился. Тот са­мый, с которым вы через три месяца вышли на Красную пло­щадь протестовать против вво­да войск в Чехословакию. И чем он сейчас занимается?

— Мультимедиа, как мне объяс­няет. Наверное, вы лучше меня зна­ете, что это значит. Живет во фран­цузской провинции.

— Старший — в Париже?

— В10-ти минутах от меня. Ра­ботает на международном фран­цузском радио, а по основной спе­циальности, но, к сожалению, не по заработку, он художник.

— Женаты?

— Ясик (старший сын. — Ред.) с Мари долго прожили просто так. Наконец, позапрошлым летом и поженились, и повенчались. А Ось­ка с Эльзой так и живут, и дочь ей говорит: «Мама, ты должна вый­ти замуж за папу. Ат о мы все Гор­баневские, одна ты не Горбанев­ская». Горбаневские, естественно, они все.

— Хотя если говорить об эти­мологии… Корни-то украин­ские.

— Горбанивски, да. И я думаю, мои предки, выходя из-под кре­постного права, взяли эту фами­лию неспроста. На Украине же есть икона Божией матери Горбанев­ской, которую нашел казак Гор­бань. Чудотворная. И в том месте, где он ее нашел, выстроили цер­ковь, а вокруг нее встало село, ко­торое называется Горбанивка, или, по-русски, Горбаневка.

— А вот говорят — мое место. Ваше где?

— Париж, конечно. Я парижан­ка все-таки уже (во Франции Горба­невская с 1976-го. — Ред.). Это мой дом. А везде я в гостях.

— И что в этот ваш дом, кроме книг, из России привозят? Во­дочку и черненький?

— Все упорно привозили мне бо­родинский, а я его терпеть не могу, потому что он с тмином. Сыну от­давала. А вообще ржаной хлеб есть практически везде. Недавно неда­леко от моего дома открылась эко­логическая булочная. Так там про­сто лучший ржаной хлеб в Париже. Он серый, не черный, но все, кто его у меня пробовал, прямо ахают.

— Хлеб, значит, замечатель­ный. А что про диаспору скаже­те?

Читай, где удобно