И нам опять нужна одна победа. Одна на всех

«Самарская Газета» вернула ветеранам детство. Военное.

Она здорово поистрепалась, эта книжечка. И пожухли страницы. А что вы хотите — мне было девять, когда она у меня появилась. Третий класс. И мы подготовили для ветеранов войны концерт.

Мой третий класс — это 1965-й. Родина тогда была значительно больше, и у нее было немало пово­дов гордиться своими сынами. Ее космонавт Алексей Леонов только что совершил первый в истории че­ловечества выход в открытый кос­мос. Писатель Михаил Шолохов получил Нобелевскую премию, а хоккеисты опять стали лучшими хоккеистами мира. Называлась тог­да наша родина Советский Союз и отмечала 20-ю годовщину со дня Великой Победы.

И именно тогда, в 1965-м году, День этой Побе­ды, 9 мая, объявлен был нерабочим днем. День победы вновь стал официальным праздником, в нашей школе жда­ли тех, кто эту победу ковал, гото­вили большой концерт, и наш 3 «Б» впервые в концерте этом участво­вал. Мальчики разучивали танец «Яблочко». Девочки — песню «Сму­глянка». А я читала из Дмитрия Ке­дрина:

«Над проселочной дорогой

Пролетали самолеты…

Мальчуган лежит у стога,

Точно птенчик желторотый.

Не успел малыш на крыльях

Разглядеть кресты паучьи.

Дали очередь – и взмыли

Вражьи летчики за тучи…»

Третий класс — это еще октября­та. Но поскольку концерт был об­щешкольным, готовила нас к нему старшая пионервожатая. С певца­ми и танцорами заочница педин­ститута разобралась очень бы­стро, а от меня все никак не могла добиться какой-то нужной ей ин­тонации. И совсем уж было отча­ялась, но потом ее осенило, и она принесла из школьной библиоте­ки репродукцию картины Пласто­ва «Фашист пролетел». Ну вот эту: поздняя осень, низкое хмурое не­бо, желтые листья на тонких бере­зах, живые коровы, живая собака и мертвый мальчик. Лежит, уткнул­ся головой в траву, тоже совсем уже порыжелую.

На сцене, где шел концерт, никакого Пластова уже не было, но люди в ме­далях и орденах, что си­дели в зале, все равно все плакали, как будто видели не меня в капроно­вых бантах, а хмурое небо, желтые листья и мертвого мальчика. И вот эти их слезы произвели во мне бук­вально переворот. Потому что, когда я за кулисой стояла, то страшно их всех боялась. И к огда меня вытол­кнули на середину сцены, боялась. А на середине стиха они все сдела­лись вдруг мне как родные. Иони все, и школьная администрация, у которой тоже глаза весь концерт бы­ли на мокром месте и которая всех артистов по окончании поощри­ла ценными подарками в виде книг. Ну вот мне и достался Катаев. По­весть называлась «Сын полка» и су­дя по предисловию (его я прочла не медля), обещала поведать о судьбе «простого крестьянского мальчи­ка Вани Солнцева, у которого вой­на отняла и близких, и дом, и само детство; обещала провести вместе с ним «через многие испытания и ра­дость подвигов во имя победы над врагом» и познакомить «с замеча­тельными людьми — воинами нашей армии сержантом Егоровым и капи­таном Енакиевым, наводчиком Ко­валевым и ефрейтором Биденко, ко­торые не только помогли Ване стать смелым разведчиком, но и воспита­ли в нем лучшие качества настояще­го советского человека».

Обещание книжка сдержала. И испытания были. И радость под­вигов. И все так красиво! Даже смерть. Это была первая моя книж­ка про войну. Потом были дру­гие. И там тоже были испытания. И радость подвигов. И часто было страшно. Но красиво всегда. А по­том я выросла. Родина все еще бы­ла большой. Очень большой. Все еще называлась Советский Союз, но я уже не носила бантов. Я устро­илась на работу в газету, и о войне мне стали рассказывать не книжки, а люди.

Но вот — 2010-й. Роди­на съежилась. И давно уже. И называется по-другому. И мы все дру­гие. Ивсе меньше даем родине по­водов гордиться нами. Мы их ей совсем почти не даем. Но 9 Мая по-прежнему в календаре. И это по-прежнему праздник. Парады, салю­ты, подарки.

«Самарская Газета» решила по­дарить ветеранам спектакль. И мне сказали: приди и ты, посмотри, он в самом деле хороший. И я пришла, смотрю, а спектакль-то про Ваню Солнцева. Да они и сами почти все — Вани. Те, с кем я про Ваню смотре­ла. В том смысле, что не взрослыми войну переживали — детьми.

«Помню, — рассказывала мне тихонечко после спектакля соседка моя по зрительному залу Анна Ива­новна Степанова, — как только вой­на началась, папку моего тут же и взяли на фронт. А нас у мамы трое, да бабушка еще. А жизнь по кар­точкам. Хорошо, огород был – мы с Зубчаниновки. Но, знаете, страшно не то, что голод, а что погибали на фронте. Папка-то наш ведь с войны не вернулся».

Одиннадцать лет было Анне Ивановне Степановой, когда вой­на началась. А Алексею Павловичу Лепаеву и вовсе пять. Пять, и уже крестьянствует. «Женщины, — вспо­минает свое военное детство гла­ва Совета ветеранов войны, труда и правоохранительных органов Со­ветского района, — у бороны, а мы, мелюзга, — на лошадях. Да разве один я такой. Шметаева Валентина Васильевна, Черных Анна Констан­тиновна, Александр Васильевич Трухов… Многие и многие труди­лись в тылу на Победу. А по годам-то дети совсем».

Дети. Дети войны. И дети же им про войну эту их спек­такль играли. Вот эти вот наши современные дети, которые, как и прочие нынешние, растут среди покемонов, гламура и «Бандитского Петербурга», но за­нимаются в детской школе искусств №16 имени И.О.Дунаевского, и пы­тались жить в предлагаемых обсто­ятельствах с таким сердцем, что у всего зала глаза все время были на мокром месте. И я обрыдалась вся. И сначала решила, что возрастное. К старости же сентиментальней становишься. Но потом вдруг пой­мала себя на мысли, точнее, чув­стве, которое испытывала, когда сама девятилетней читала для ве­теранов стих про войну. Или когда смотрела по телику вместе со всей нашей коммуналкой хоккейный чемпионат и репортаж о выходе Ле­онова в космос. Поймала себя вот в этом вот ощущении, что и ты, и лю­ди вокруг не чужие друг дружке, а совсем даже наоборот. И мне пока­залось, что ровно то же испытыва­ют и дети, которые представляли повесть Катаева, и те, кто повесть эту смотрел. Катаев — хороший пи­сатель, но родней всех нас делал не он, а вот эта победа, которую роди­на одержала более полувека назад и которую по сию пору празднует. Ия вот теперь сижу и думаю, а что еще может вот так вот объединить? Вот сегодня. Сейчас. И понимаю, что ни-че-го. Уже ничего. Она од­на и осталась.

Читай, где удобно