Светлана Жданова и три ее мужа

Второй: Александр Тумилович.

24 года Светлана Жданова задавала вопросы. И вот уже семь лет вопросы задают ей. «СГ» решила спросить руководителя управления Росохранкультуры по Центрально­му федеральному округу о главном.

(Продолжение, начало в № 75 (4351)

— С одной стороны, классиче­ский треугольник: ты, Тумило­вич и его киевская жена. С дру­гой, они уже восемнадцать лет живут в разных городах. Но тут она узнает, что из Нижнего он переехал в Самару, потерял го­лову, и — …?

— Истала писать Муравьеву (первый секретарь Куйбышевского обкома КПСС. — Прим. ред.). Му­равьев вызвал мою маму (она тог­да еще в обкоме работала), взял­ся распекать, на что мама сказала: «Взрослые – сами разберутся». Муравьев отстал, стали приста­вать «доброжелатели». «Что ты де­лаешь?! — говорили мне, — у него и в Нижнем женщина». Ая люби­ла его безумно! Идо сих пор бла­годарна — столько он мне дал. Пре­жде всего как личности. Ивот эта страсть к путешествиям за рулем, между прочим, тоже от него. Иу меня, и у дочери. Кавказ, Прибал­тика, Украина… Куда только не ез­дили. Ион был не просто автомо­билист, он своими руками делал в машине все. Идочь привлекал. В результате автомобильную «клас­сику» она знает до последней дета­ли. Кстати, и музыкальную благо­даря ему знала так, что на первый курс консерватории ее взяли со второго семестра. Но как он стра­дал без работы! Ведь из оперного его-таки вынудили уйти. Слишком по-разному смотрели они с Львом Моисеевичем Оссовским (главный дирижер и директор. — Прим. ред.) на формирования театра и поста­новочную эстетику. Пока были удачи – «Медея», «Макбет». — тре­бования Тумиловича терпели, но чем более сложные задачи он ста­вил, тем больше было сопротив­ления. Светлана Петровна Хума­рьян поначалу его поддерживала, но и она в конце концов приня­ла идеологию Оссовского. Как-то, Тумилович рассказывал, в разго­воре с ним о репертуаре предло­жила поставить «Фауста» для ве­дущего тенора. На что Александр Анатольевич сказал, что не стоит «продавать душу дьяволу», дабы приобрести навсегда такую внеш­ность. Что зритель давно уже эти оперные условности не воспри­нимает и лучше для певца поста­вить «Любовный напиток». Вот это будет стопроцентное попада­ние и успех. В том числе кассовый. Не убедил… Но, пожалуйста, пой­ми правильно: у меня нет и не бы­ло ни обид, ни претензий ни к ко­му из участников этой истории. Укаждого – своя правда. Больше то­го, они все не были мне чужими, и меня буквально разрывало на ча­сти от беспомощности, невозмож­ности что-то доказать. Короче, бе­да полная…

— Ну и что Тумилович?

— Работал, что называется, в стол. С пластинками, клавирами… Придумывал спектакли, которые надеялся осуществить. «Воццек», «Сказки Гофмана». Ксожалению, и попытка постановок в самарском драматическом на второй закон­чилась трагически – разногласия с актерами и Петром Львовичем (абсолютно разные режиссерские методы!), уход и очередной ин­фаркт. Вот тогда я окончательно и бесповоротно разочаровалась в са­марской театральной критике. Гад­кую рецензию написал умнейший и нежнейший Гена Шабанов. Через несколько лет, когда я смогла об этом говорить, я поговорила с ним откровенно, и мы многое вспоми­нали с горечью и стыдом, но… Но все уже случилось.

— Тумилович умер.

— Сначала мы с ним чуть бы­ло не загремели на Кавказ. Систе­ма была крепостническая тогда в министерстве культуры, и рос­сийском, и союзном, и он полу­чил направление в русский дра­матический Махачкалы. Главным режиссером. Бог миловал. Но все последние его годы по существу я была кормилицей семьи, посколь­ку он зарабатывал от случая к слу­чаю. Ездил по стране — ставил дра­матические спектакли, но без особого энтузиазма и все реже. Бо­лел. Самара его сломала. Из чет­вертого инфаркта мне удалось его вытащить, но потом… Чувствовал он себя много лучше, и я решилась ненадолго его оставить. Универси­тет Наяновой устраивал летнюю школу на теплоходе, и Марина Ве­недиктовна пригласила меня вести одну из программ.

— В университете Наяновой училась твоя дочь.

— Амы с Мариной учились вме­сте в пединституте. Идо сих пор, к слову, общаемся. Плыли до Питера. Ина каждой остановке я ему зво­нила, и мы замечательно разгова­ривали, но из Нижнего Новгорода, теплоход стоял там несколько ча­сов, дозвониться не смогла. Аког­да мы вернулись в Самару и я уви­дела, что он не встречает… Унас была собака. Кавказская овчарка. Айя. Он ее щенком из Джейрахско­го ущелья вывез. В огромную пси­ну выросла, Тумиловича обожала. Он должен был с ней нас встре­чать. Икогда я вошла в подъезд и увидела ящик, забитый газетами… Соседи сказали, что воет собака на балконе два дня, но объяснить, по­чему не вызвали милицию, так и не смогли. Отогнала ребенка от две­ри, сосед вскрыл… Он не дотянул­ся до нитроглицерина. Вот той но­чью, восемнадцатого августа, когда я звонила ему из Нижнего и не мог­ла дозвониться.

— А приехали вы?

— 21-го. Патологоанатом сказал, что с таким большим сердцем не живут — сердце занимало всю груд­ную клетку. Ну вот… Похоронили, и у меня как-то разом посыпалось все. Дочь приняла окончательное решение поселиться в Москве…

— Надя до сих пор на ТВ?

— Она сейчас — директор ансам­бля Левона Оганезова.

— Но надо же сказать чита­телям, что лауреат «ТЭФИ», долгое время работала на ТК «Культура» и была режиссе­ром знаменитой программы Варгафтика «Партитуры не го­рят» и редактором программы «Блокнот». Кстати, ты знаешь, что дед Оганезова шил обувь в Самаре?

— Ядаже Леонтию Саркисовичу показывала дом, где жили его пред­ки, и подарила фотографию этого дома. Ифаксимиле из справочни­ка о Самаре 1923 года, где рекла­ма их семейного бизнеса — «произ­водства» чувяк. Дом на Садовой. Исохранился. Так вот, дочь моя уе­хала, а квартиру мою обокрали. Все сколько-нибудь ценное вы­несли. Больше всего жаль видео-кассеты оперных спектаклей, ко­торые я привозила из-за границы. Наверное, думали — кино. Вот уди­вились… Язатеяла, видишь ли, ре­монт, ну и один из строителей… В общем — депрессия. Жесточайшая.

Обычно у меня получалось справляться с угнетенным состо­янием, но тут-то — вина… Непре­одолимое, острое чувство вины. До сих пор мучусь вопросом — за­чем оставила его одного? Атогда… Спасибо режиссеру моему Нине Казятиной и Славе Сизоненко (в то время — заместитель председа­теля ГТРК. — Прим. ред.) — нагру­зили прямыми эфирами. Но вне работы – тяжелейшие думы и за­предельная просто усталость. Итут Рита Жутова с Таней Воскобой­никовой (на тот момент редак­торы ведущих самарских изданий. — Прим. ред.) говорят: «Поехали с нами в «Утес». Авремена тогда еще светлые были. Не растащили еще политические обстоятельства и интриги «доброжелателей» по разные стороны. Ну мы и поеха­ли. Позвали Люду Такоеву (тог­да — ведущий тележурналист, по­том — пресс-секретарь губернатора К.А.Титова. — Прим. ред.) и — в Усолье. Ну ты же знаешь, что такое «Утес» — пол-Самары всегда. Абыл январь, и были лыжи, солнце, со­сны в снежных шапках и вообще, жизнеутверждающе так. Ну и как-то вечером Виктор Сойфер (рек­тор СГАУ. — Прим. ред.) с женой приглашают к себе. «Приходите, — говорят, — девчонки, шампанско­го выпьем». При этом сам Виктор Александрович даже шампанского тогда не пил, поскольку заключил с Константином Алексеевичем Ти­товым пари — не пить. До 23 фев­раля, если память не изменяет. Но Константин Алексеевич к тому мо­менту из «Утеса» уже ехал, и про­контролировать его было сложно, а Сойфер — на виду, и действитель­но не пил. Ивот этот смешной ре­бяческий спор и тогдашнее (1994-й — всего три года революции!) ощу­щение единства, команды, вот эти вот задушевные, естественные, овеянные студенческой какой-то романтикой отношения, все это было так… Вот даже сейчас вспо­минаю — и тепло. В общем, опять захотелось жить. Понимаешь? Ну и сидим мы у Сойферов, пьем шам­панское, ведем какой-то интел­лектуально насыщенный разго­вор — звонок телефонный. Ратнер. Сойфер приглашает его присое­диниться к нам, а трубку повесив, шутливо так замечает, что, дескать, придет Георгий Львович и всех пе­реговорит.

Приходит Георгий Львович. Садится прямо против меня и, как обычно, тут же начинает что-то рас­сказывать, и, конечно же, все вни­мание на него. Но мы-то своей дис­куссии не закончили. Ивот я с этой дерзостью своей дурацкой, а в тот период еще и довольно мрачной, решаю ситуацию переломить. Что-то, как мне тогда казалось, шутли­вое произношу, подтягиваю юбку как можно выше, ногу на ногу пе­рекидываю, а кресла такие низкие… Обычно срабатывает.

Окончание следует.

Читай, где удобно