Светлана Жданова и три ее мужа

Первый: Александр Барынин.

24 года Светлана Жданова задавала вопросы. И вот уже семь лет вопросы задают ей.

 «СГ» РЕШИЛА поучаствовать и спросить руководителя управления Росохранкультуры по Центральному федеральному округу о главном.

— Почти четверть века ты, Света, была лицом самарско­го телевидения, потом ушла на государеву службу. Па­мятники охраняешь. Сегод­ня делаешь это в Централь­ном федеральном округе, два года назад делала в Приволж­ском. И, конечно же, грех не обсудить с тобой ситуацию в области защиты культурно­го наследия, но я решила со­грешить и предлагаю погово­рить о мужчинах. О тех, кото­рые шли с тобою по жизни и о которых в Самаре до сих пор ходят легенды. И начать, ко­нечно, с Александра Барыни­на. Одни говорят, что имен­но ему наш город обязан те­лежурналисткой Светланой Ждановой. Другие уверяют, что с первым своим мужем Светлана Жданова познако­милась, уже имея медийный опыт.

— Мы познакомились в опер­ном.

— И что же там слушали?

— А я там работала. На по­следнем курсе пединститу­та мне разрешили, спасибо, ви­димо, маме (В.И. Жданова, ин­структор отдела культуры об­кома КПСС. — Ред.), свободное посещение, и я заведовала лит­частью театра. А Саша там ча­сто бывал, поскольку отвечал на радио за музыкальное вещание. У него было огромное количе­ство программ, но он решил за­пустить еще одну — «Лицо и сущ­ность поп-музыки», а меня сде­лать ведущей.

— Это какой, на минуточку, год?

— 74-й.

— И начальникам вы гово­рили, что будете чуждую со­ветскому человеку культуру критиковать.

— А начальники не понимали, в чем проблема. Как и я. А Са­ша нам и не объяснял. Но после эфира ко мне начали подходить люди и, делая страшные гла­за, спрашивать: «Что у вас вчера было?!» Тут-то до меня и дошло. Доходить стало, видимо, и до ру­ководства, но когда главный ре­дактор Лядин поинтересовал­ся, не будет ли у радио проблем с передачей, Саша его успоко­ил: «Какие проблемы? Автор – дочь инструктора обкома». Ни­каким автором я не была, а вот мама стала, сама того не ведая, защитником весьма дерзкой по тем временам передачи. Мы же не только про музыку «загнива­ющего Запада» рассказывали, мы ее в эфир давали. И был та­кой кайф работать в этой про­грамме…

— …что автор и ведущая по­женились.

— Больше того, Саша решил, что мы не только жить, мы и работать должны вместе, и по­шел к Романову. Тогда никакой ГТРК не было, был комитет по радио и телевещанию, Романов его возглавлял, и Саша предло­жил ему взять меня в штат. На­чалась процедура согласова­ний, все это было долго, и в мо­мент решающей встречи с Рома­новым я честно призналась, что беременна. «Очухаешься — зво­ни», — сказал Романов и позво­нил сам. Я родила в декабре, а в августе уже работала, причем на телевидении, что по тем време­нам ну просто чудо. Была редак­тором еженедельной передачи с Аннэтой Яковлевной Басс «По залам Художественного музея». Работала в программе «Время пахнет хлебом». Авторская про­грамма писателя Евгения Аста­хова. Это была настоящая пу­блицистика. В рамках господ­ствовавшей идеологии, но вы­сочайшей пробы, и мне повез­ло, что судьба свела меня с та­ким человеком. Ну и вдруг… не помню уж по какой причине, но вдруг мне поручают выездную программу о драматическом те­атре. Да еще вводят в кадр! И это было счастьем, хотя непро­стым. Вилли Арамович Мусоян, царствие ему небесное, работал тогда директором драмы. Заме­чательный человек, и артист за­мечательный, и потрясающий совершенно руководитель, но у нас с ним было несколько очень крупных ссор.

— А с Петром Львовичем?

— И с Петром Львовичем. Мо­настырского я боготворю. Он и его театр сформировали не­сколько поколений самарцев. И на меня Петр Львович оказал сильнейшее влияние. Но в жизни не забуду, как на открытии Дома актера Петр Львович спускался в окружении огромного количе­ства людей по лестнице, я кину­лась к нему, а он: «Телевидение нерукоподаваемо».

— Это чем же ты провини­лась?

— А не помню. Может, в оцен­ках спектакля какого не совпа­ли, может, по случайности — на телевидении ведь всякое бывает. Но вот это его — «нерукоподавае­мо» до сих пор в сердце занозой. Вскоре, впрочем, я из театраль­ных программ ушла.

— В политику.

— Ну восьмидесятые же — пе­релом, и, конечно, потянуло. Ну а что касается разговоров о том, что журналисткой Ждановой Са­мара обязана Барынину, то уже тогда в коллективе ходили слухи, что программы делаю не я, а Са­ша. Наталья Михайлова, извест­ный радиожурналист, меня за­щищала, но и ей не верили. А тут как-то уехала в отпуск в Крым, в Дом актера, и прислала Наталье несколько писем, где были зари­совки нравов публики праздной. И она, как потом рассказала, чи­тала их ярым моим противникам и таким образом убедила, что я и сама умею и видеть, и писать. Смешно. И трогательно.

— Почему вы с Барыниным расстались?

— С Сашей мы могли прожить всю жизнь и умереть в один день, но вот этот дурацкий мой харак­тер… Темперамент-то бешеный. А куда выплеснешь? Я все время стремилась к публичности. Ну и дерзкая! Дерзость, желание всех и вся переубедить, переделать, покорить… Хотя если бы не наши мамы, которые из благих, конеч­но же, побуждений, но… Короче, нас растащили. Расставались мы долго и мучительно. Сходились и расходились до тех пор, пока…

— Ты не встретила Тумило­вича?

— Саша уехал. Вынужден был уехать. Сначала в Саратов, потом в Москву… Работал на «Маяке», был одним из авторов идеи и ор­ганизаторов конкурса «Ступень к Парнасу», на котором, кста­ти, победила никому не извест­ная Патрисия Каас, потом уехал с женой Людой и сыном Ленькой в Аргентину… Умер внезапно, не­лепо. Дочь общается с братом в Интернете, с родителями Люды… а что касается Александра Ана­тольевича, то это года через че­тыре. И это на самом деле тра­гическая фигура. Тумилович та­лантливейший человек…

— Выходит, ты опять влю­билась в талант?

— Сначала, стыдно сказать, просто развлекалась. Необыч­но же было — человек старше ме­ня на двадцать пять лет. Но ког­да узнала ближе, увязла, что на­зывается.

— А у него – семья?

— Жена и дети. В Киеве. Хо­тя к тому моменту он уже восем­надцать лет не жил с ними. На­езжал, естественно. Он в Ниж­нем работал. Оттуда Петр Льво­вич пригласил его к себе в театр. После того, как посмотрел спек­такль. «Забыть Герострата», ка­жется. Он на приглашение не от­ветил. Представляешь реакцию Петра Львовича? Но дело в том, что Тумилович в это самое вре­мя с инфарктом в больнице ле­жал. Тоже, однако, гордый, объ­ясняться не стал, а тут как раз — вакансия в оперном, а об опе­ре Александр Анатольевич меч­тал. Его отец был оперным пев­цом, и сам он очень глубоко знал музыкальную литературу. И рус­скую, и европейскую. У него бы­ла феноменальная коллекция пластинок. Все записи Л. Когана, Д. Ойстраха, С. Рихтера. Весь Бах, весь Вагнер. Все изданные оперы — большинство в несколь­ких исполнениях. А слушал он эти свои пластинки, всякий раз отмечая на обложке день и вре­мя, когда это делал. И по отмет­кам можно сосчитать, сколько раз та или иная звучала. Огром­ное количество! В том чис­ле сложнейшие произведения. Квартеты Шостаковича, Шнит­ке, Пендерецкий… Весь «Хоро­шо темперированный клавир» Баха в исполнении Рихтера — по нескольку раз слушать! Можешь себе такое представить? Люби­мая, кстати, его вещь, говорил, хорошо прочищает мозги. И тут вдруг — наша опера. Я не упуска­ла малейшей возможности по­бывать на его репетициях. Ну и дома – обсуждения, споры… Небольшую сцену могли по не­скольку раз слушать. С клавира­ми. И так — ночи напролет!

— То есть вы уже и жили вместе?

— Да, и нашлись люди, кото­рые сообщили об этом жене.

(Продолжение следует)

Читай, где удобно