Иван, ты не прав!

Священнослужитель и Царь. Страсти по Лунгину
Эта встреча с киноведом Валерием Бондаренко должна была состояться тремя месяцами раньше — фильм о Самодержце Иоанне Грозном и митро­полите Филиппе появился в прокате 4 ноября. За­кружились. Выручило телевидение. Рождество Христово «Первый канал» отметил демонстрацией картины Павла Лунгина «Царь». Повод погово­рить о кинематографиче­ском событии 2009 года.
— Фильм оправдал ожидания?
— Он оказался лучше, чем я ожидал. Там много, на мой взгляд, лажи. Лунгин ведь не сумел решить проблемы Мамонова, которая так сильна в «Острове». Мамонов играет в одной эстетике, остальные — в другой, и гар­монизировать эти существования режиссеру не удается. Вот и в «Грозном» Мамонов сво­ей бешеной энергетикой все перетягивает на себя. Не получился, по-моему, женский пер­сонаж. Пережимает Охлобыстин. Не уверен, что Домогаров подходит. Но при этом Лунгин сделал две вещи, которые обеспечили карти­не особое место в кино. У нас никогда не бы­ло такого образа российской власти. Никог­да. Она чудовищна, бесчеловечна, и ей нет оправданий. Власть ругают всегда, но в кино никто не заходил так далеко. Лунгин зашел. И сделал это в силу второй из вот этих двух ве­щей, которых до него в нашем кинематографе не делал никто. Он впервые развел правосла­вие с самодержавием. И когда он их развел, выяснилось, что это антиподы. И об этом ки­но тоже сделано впервые.
— Давай о Грозном Мамонова и Лун­гина поговорим. И для начала о заклина­нии, которым пронизана картина. «Как человек я грешен, как царь – прав».
— А это еще более глубокая история. Это ведь очень древнее представление — пред­ставление о том, что государь — Помазанник Божий. Языческий мир, но уже там, в этом мире, когда цезарь, то есть царь, побеждал, то прямо на поле боя у него на теле высту­пали кровоточащие знаки божественного. Символы Юпитера, например. Без этого не существовало победы. В дохристианском мире победа мистична, и христианство на­следует этой традиции. История алхимии показывает, что монархи христианской Ев­ропы могли превращать… считалось, что могли превращать неблагородные металлы в благородные актом своего присутствия. И это опять же было доказательством того, что власть божественна. Как и лекарские спо­собности монарха. Считалось, что монарх может исцелять. Если не исцелял, возникали большие подозрения. Все ли правильно с на­шей властью? Власть – от Бога. И вот в этих монологах Мамонова, где он постоянно го­ворит, что Бог — за него, что он ему позволя­ет совершать то, что он совершает, что идея сильного государства осенена божествен­ным присутствием, именно в них, в этих мо­нологах почва раскола. Человек, давно от­павший от небесной гармонии, по-прежнему говорит от ее имени. И естественным обра­зом возникает оппонент. Возникает фигура митрополита Филиппа, и монолог превра­щается в диалог, где монарху говорят, на­конец — ничего подобного, вы, дорогой мой, уже давно по ту сторону.
— Скажи, Грозный Мамонова искренен в своем убеждении, что имеет право го­ворить и вершить от имени Бога?
— Конечно.
— И в этом его трагедия.
— Нет, ну что значит трагедия? Трагедия не снимает вины. И здесь, кстати, еще одна дав­няя традиция. Античность. Титаны восстают против богов, и Прометей похищает у небо­жителей огонь. Кража, но в русле европей­ской традиции, к которой частью примыкает и Россия, кражу эту принято толковать как…
— Дело благое.
— Притом что боги смеялись над потугами завистливых титанов. Более того, не все из ти­танов поступали таким образом. Геракл, на­пример, выбрал другой путь, и он-то в итоге и освободил Прометея. Но именно путь Проме­тея стали называть подвигом. Огонь украден. Украден у богов. Но это хорошо, потому что это ради людей. И мы и это тоже видим в кар­тине Лунгина. Иоанн, как и любой диктатор …
— …абстрактный гуманист.
— Абстрактный гуманист — он совершает акты насилия во имя людей. Все диктаторы — абстрактные гуманисты и дети Прометея, но, вступая на этот путь, они тем самым выпада­ют из русла принадлежности божественному.
— А в данном случае еще и плюрализм в одной отдельно взятой голове. Пото­му что у Мамонова Грозный это и титан, и одновременно маленький несчастный человек, если не жертва, то заложник власти, которому самому страшно и хо­чется к кому-нибудь прислониться. И отсюда вот эти все приступы нежности к Филиппу, девочке блаженной…
— Тут как-то в телевизоре Лунгин расска­зывал Познеру о книгах, которые прочел, гото­вясь к фильму (огромное, кстати, количество), и о вещах, которые там обнаружил и которые в картину не вошли. И вот в этом рассказе был факт, который и про шизофрению тоже. Чело­век укрепляет государственность российскую и одновременно просит политического убежища у английской королевы. Поразительно! И по­ражает это еще и потому, что и у нас сегодня то же самое. Всем известные губернаторы летают в Москву, а министры пытаются к самолету в три­надцать с минутами на Лондон успеть, потому что живут-то на самом деле – там. Там у них — семьи. У первых – в Москве, у вторых – в Лон­доне. Столько столетий бюрократия высокого государственного полета мечтала сделать ши­зофрению нормой человеческого поведения, и теперь это — норма. Никто ж не удивляется, что люди каким-то образом управляют Россией, а живут в Лондоне, и торопятся закончить заседа­ние правительства до часу, потому что на само­лет срочно нужно. Разумеется, речь идет не обо всех министрах и губернаторах, но случаи та­кие есть, они описаны свидетелями и очевидца­ми, и в этом смысле линия Грозного продолжа­ется. Вводить опричнину, строить государство и вести переговоры с английской королевой! Де­скать, я убегу, если что? Он же параноидально боялся, что бояре его все-таки …
— Самого на кол посадят?
— Ты что, сомневаешься, что если бы Ста­лин не начал уничтожать Троцкого, в опреде­ленный момент они не столкнулись бы?
— Грозный Эйзенштейна и Сталин. Грозный Лунгина и Путин с Медведевым. Тут что? История продолжается? Повто­ряется?
— Абсолютно разные вещи. Сталин трид­цать раз смотрел «Дни Турбиных» во МХАТе. Ты можешь представить, чтобы Медведев или Путин тридцать раз смотрели какой-то спек­такль? Можно спорить о том, что Сталин сде­лал с литературой и кинематографом. Но то, что это было предметом самого искреннего и невероятного интереса, хирургический факт.
— И слава богу, что после Сталина так искусством нашим не интересовались.
— Речь не о том, во что интерес выливал­ся, речь о градусе. То же самое с остальны­ми персонажами. Я не являюсь поклонником Эйзенштейна, но это гений. Достаточно лю­бую книгу его раскрыть, чтобы увидеть — фе­номенальные образованность и работа мыс­ли. Хотя человечество вправе предъявить ему счет, поскольку именно этот гений нау­чил мир манипулировать общественным со­знанием. Вообще это его изобретение меж­кадрового монтажа по масштабу сравнимо с изобретением атомного оружия. При том что урон межкадровым монтажом нанесен боль­ший, чем атомным оружием. На протяжении десятилетий посредством этого изобретения людей превращают в дебилов, из которых вынуты и душа, и сознание, и которых можно вести куда угодно. Сторонники внутрикадро­вого монтажа предлагали дать голос реально­сти. Самой жизни предоставить возможность располагать предметы, людей и явления в ка­дре. Но они существуют в гетто авторского кино. Мир завоеван последователями Сергея Михайловича. Не только кино – вся реклама, все клипы делаются по Эйзенштейну.
— Идея не виновата, что ею овладева­ют массы.
— Поэтому мы и не возлагаем на него от­ветственность в полной мере. Как и на Саха­рова. Но и не снимаем. Мы как бы говорим – ребята, вы хорошо подумали, прежде чем похищать огонь у богов, Прометеи вы наши чудесные? Он же тоже такой Прометей, Эй­зенштейн, и в силу этого его картины вызы­вают, у меня во всяком случае, чувство…
— …что ты объект манипуляции.
— Как и в случае с любимым режиссером Гитлера Лени Рифеншталь. То, что делает Ле­ни, снимая нацистский съезд в «Триумфе во­ли», с точки зрения кино — феноменально. Че­му служит этот талант тоже — феноменально.
— А «Грозный»?
— «Грозный» — это эпоха расплаты. Счита­ется, что «Грозный» Эйзенштейна — невероят­но оппозиционное кино. Преувеличение, по-моему. Ну не мог человек не понимать, что ему грозит за антисталинский фильм.
— Он честно выполнял заказ власти.
Честно выполнял, но художественная логика увела его в другую сторону, и Сталин это почувствовал. Кино, кино вывело Эйзен­штейна в сторону, которая, собственно, и ста­ла причиной его смерти. Мы живем в системе другого общественного договора. «Не лезьте сюда, сюда и сюда, – говорят власти. — А у се­бя в лесу делайте, что хотите». Так что у Лун­гина в отличие от Эйзенштейна, руки-то бы­ли развязаны…