Где стол был яств, там гроб стоит

Накануне праздника. Сравнительный анализ участника торжества
В 1755 году, 25 января, в день великомученицы Татианы, им­ператрица Елизавета Петровна, подвигнутая М.В. Ломоносовым, подписала «Проект об утверж­дении Московского университе­та». Последствия оказались са­мыми разнообразными. Празд­ник, в частности, появился.
ВОТ УЖЕ четыре столетия 25 января считается у нас Днем рос­сийского студента. В старину в день сей гуляли шумно, но даже чрез­мерно «трезвых» учащихся выс­шей школы квартальные не волок­ли в каталажку, а вежливо у оных осведомлялись: «Не нуждается ли господин студент в помощи?» По­читали ученость зело. Нынче иные квартальные. Претерпела мутации и ценностная шкала — умение де­лать деньги пользуется куда боль­шим уважением, чем умение делать мысли. Ну а что со студентом? По­звонила подруге. Зовут — Светлана Ихсанова. Специалист в области социальной психологии и препо­дает. В Поволжской государствен­ной социально-гуманитарной ака­демии. Не первый год. И про тех, кто грызет гранит науки, знает не понаслышке.
Существует, — откликается на звонок Светлана Ген­надьевна, — несколько раз­новидностей современ­ных российских студентов. Раз­новидность определяется учеб­ным стажем, и первокурсник ну просто-таки роковым образом от­личается от пятикурсника. Ощуще­ние вчерашний абитуриент вызы­вает двойственное. С одной сторо­ны, это самая противная форма су­ществования белковых тел. Мыш­ление детское. И сленг. Хамский такой. И по привычкам своим пер­вокурсник совсем еще школьник — безответственный, маленький ду­рачок, но амбициозен при этом до жути. Считает себя закончен­ным профессионалом. Возбужден необычайно и перспективы видит в самом радужном свете. Будущее у всех только блестящее: как ми­нимум нобелевские лауреаты. Все сто человек. И общий язык с ними найти в связи с этим трудно — труд­но соответствовать такому уров­ню амбициозности. Мало доступ­ны логике, поскольку привыкли к учителю с указкой, который чуть что прибегает к жандармским ме­рам. И от них очень много разора, от первокурсников. На партах ри­суют. Ну чтобы было что в мемори­альном музее показывать. А если ломанулись в столовую, то съедено будет все. Короче, смотреть на пер­вокурсников весело. Со стороны. Попасть же в водоворот их стаи опасно, а преподавать на первом курсе — подвиг. Но одновременно это ну просто очень обаятельные существа. И именно их жизнера­достность и полная убежденность в неизбежности грядущей славы вызывает симпатию. Второкурс­ник — вид переходный, а вот сту­дент третьего — это уже совсем не то, что студент первого. Апатичное существо, в глазах которого блеска нет, а есть туман — результат двух с половиной лет бессонных ночей. Поэтому с третьекурсниками то­же нелегко, но третьекурсники ти­хие. Уже осознали, что и гумани­тарные науки — гранит, да и пре­подаватели не отличаются мягко­стью. Жизнь третьекурсника — веч­ный понедельник. Надо все время рано вставать, куда-то нестись, си­деть за партами и слушать. Или де­лать вид, что слушаешь. Студенче­ский период, он же еще и брачный. Период мучительного «устраива­ния» личной жизни. Короче, «по­жили» — написано на лицах боль­шинства вузовцев четвертого года обучения.
Пятый курс — это люди, преисполненные трагиз­ма. Толпа первокурсни­ков отличается от толпы пятикурсников, как свадьба от по­хорон. Эти не просто пожили – на­хлебались, отведав всего, что толь­ко можно отведать. И честно нау­ку грызли, и обманывали препода­вателей, и уже на пороге взрослой жизни стоят, и уже начинают пони­мать, что как были ничем, так ни­чем и остались. То есть, может, чего и знают, но очень мало чего умеют. А завтра же надо куда-то сдавать­ся. Редкие по нынешним временам особи, у которых и к третьему кур­су сохранился в глазах блеск, и ко­торые к пятому в каком-то деле се­бя попробовали, выглядят уверен­ней. У большинства же отчаяние не сходит с лиц. Судорожно пытают­ся наверстать упущенное. Но уже поздно — уже диплом, а кто-то и се­мьями уже обзавелся.
И все-таки студенчество — лучшая пора жизни. Объективно лучшая. И отчасти поэтому в соци­альной психологии есть ограниче­ние: если ты ставишь эксперимент на механизмы взаимодействия в малых группах, то никогда не ставь его на студенческой группе. Школьный класс и рабочий кол­лектив можно сравнивать между собою. Студгруппа не похожа ни на что. Повышенный эмоциональный фон, повышенная скорость сбли­жения, созвучная сердцу среда. Это ли не счастье? Я все свое детство была синим чулком и белой воро­ной. В студенчестве общество бе­лых ворон и синих чулок стало аре­алом обитания. В годы моего уче­ничества психология была наукой академической с очень сложным логическим языком. Чтобы про­драться сквозь все эти дебри, на­до было иметь терпенье и ум. Надо было быть белой вороной и синим чулком. Вот и у студентов, которых я наблюдаю сегодня, тоже все в по­рядке с включенностью в среду. Но есть отличия между нами и ими. И весьма существенные. Редкое в дни моей юности базовое психологи­ческое образование давало ощу­щение собственной исключитель­ности. Нас было мало, и мы изуча­ли нечто особенное. Современный психолог — это уже продукт поточ­ного производства. Он не чувству­ет себя избранником, поскольку сама наука стала значительно бо­лее доступной. И крайне снизи­лась академическая планка. Ути­литарное возобладало над иссле­довательским. Из той дисципли­ны, которую мы преподаем, совре­менный студент с наибольшей жи­востью ухватывает практический элемент. То, что можно коммерци­ализировать. Лет десять назад я де­лала какой-нибудь интеллектуаль­ный кульбит и получала отклик. Не у всех, но у очень многих дыхание прерывалось от изящества, с кото­рым, скажем, Фрейд толковал Гам­лета. «Почему, — спрашивал Фрейд, — Гамлет убил Клавдия самым по­следним?» — «Потому, что рыхл и нерешителен, — отвечали шекспи­роведы». – «Какой же он нереши­тельный? — не соглашался Фрейд. — Безо всякой рефлексии пронзил Полония. Нет, дело не в рыхлости и нерешительности. Гамлет Клавдия не убил немедленно потому, что Клавдий сделал то, что хотелось сделать самому, раздираемому эди­повым комплексом, принцу. Клав­дий удовлетворил тайные желания Гамлета и жил, покуда не существо­вал в подсознании племянника как соперник». Любопытнейшая, ко­роче, история, но нынешним не­интересно. Но когда ты рассказы­ваешь им что-нибудь из собствен­ной практики, про управление кон­фликтом на предприятии, скажем, — уши торчком, глаза с блюдце!
Для нынешних студен­тов информация — товар, а конструкцию Фрейда не продашь. Кто для ны­нешних в итоге — авторитет? Пят­надцать, да те же десять лет тому здесь все строилось на интеллек­туальном превосходстве. Сегодня наибольший авторитет у того, кто материально успешен. Человек в треснутом пенсне, лоснящейся па­ре, но неординарно мыслящий не вызовет у современных студентов восторга, который вызывал у нас. «Если ты такой умный, то почему такой бедный? Чему ты можешь нас научить, коли у самого жизнь не устроена?» — подумает большин­ство из них. Преподаватели, о ко­торых я вспоминаю с восхищени­ем и благодарностью, были имен­но такими. Прекрасный матема­тик в бесформенной вязаной коф­те, перепачканной мелом. Очки на­бекрень, волосы давно не стрижен­ные. Но если можно себе предста­вить математика-артиста, то это он — Вячеслав Николаевич Салий, адаптировавший теорию вероят­ности для психологов. Матери­ал излагал исключительно форму­лами. Влетал в аудиторию, хватал мел и начинал, ни слова не гово­ря, писать на доске бисерным по­черком. Тема сложнейшая, очень мало тех, кто хоть что-то понима­ет. И вот, когда непонимание до­стигает апогея, когда курс готов взорваться, Салий вдруг резко по­ворачивался, вытирал о себя руки и: «Я уже привык к тому, что в ау­дитории мало достойных слушате­лей, привык к шепоту, шуршанью. И вот представьте, пишу теорему о пределах и слышу небывалую ти­шину. Пораженный успехом сво­ей дисциплины у насквозь гумани­тарной публики, оборачиваюсь и вижу, что на краю вот этой самой раковины сидит белая лаборатор­ная крыса и не спускает глаз с до­ски. Более благодарного слушате­ля я не встречал! А теперь позво­лю себе продолжить». И опять се­бе строчит. Каким-то невероятным образом заканчивает мысль секун­да в секунду со звонком, ставит точку, хватает портфель и убегает. Я его обожала!