Трудности перевода

Сысуев, Тархов и другие на языке Гете и Шиллера.

1976-й. «Разрядку международной напряженности» сменяет «новый виток гонки вооружений», а по улицам закрытого для иностранцев советского города разгуливают граждане ФРГ, и Ольга Никифорова знает об этом.

Последние пятнадцать лет эта симпатичная и на редкость по­зитивная самарчанка переводит на язык Гете и Шиллера самарскую власть. А первыми ее «подопечны­ми» были западногерманские нем­цы. Каким-то чудесным образом ме­таллургам удалось ввезти в одну из столиц советского ракетостроения спецов из страны, входящей в НА­ТО. По будням западногерманские немцы ставили на «Металлурге» но­вейшее оборудование для алюмини­евого проката, а выходными гуля­ли. От Волги по Полевой до вокзала. Они называли ее вольером, терри­торию, которую им определили для променада. На «Металлург» ездили заводским автобусом, с самарскими коллегами общались через перевод­чиков, и Ольга Никифорова — одна из представителей этой редкой для Самары тех лет профессии.

— Вы, наверное, Ольга Петров­на, языковую школу окончили?

— Да нет — обычную. Я с Тархо­вым училась. В шестой. Он постар­ше, но в волейбол мы с ним бились.

— А как попали на «Метал­лург»?

— А с улицы. Преподавала немец­кий в 16-й и вдруг узнаю, что и в на­шем городе работают переводчики. Приехала на завод, меня там проте­стировали, но сказали, что шансов устроиться никаких — слишком мно­го желающих. А через месяц звонят: принимаем. В школе я получала 110. На заводе предложили 160. А у ме­ня муж еще в институте учился. Ну и ушла я к немцам.

— Иэто были первые в вашей жизни живые немцы?

— До этого вживую слышала толь­ко Орешко (декан Куйбышевского пе­динститута. — Ред.) и его коллег.

— А первый рабочий день хо­рошо помните?

— Отлично! Мне вручили метлу и велели мести площадку — немцы как раз в этот день приезжали.

— Ну а как подмели?

— А как подмела, сказали: ходи вот за этим переводчиком. И я хо­дила за переводчиком, который год уже работал, а он отлучился. И не­мец его ко мне: «Их браухэ айне фе­дер». Меня в институте учили, что федер — это перо. Ну и я стою, гла­зами хлопаю. Работяги подходят: чего ему? «Перо», — говорю. Они: «Ха-ха-ха! Да пружину, наверное». Прибегаю в бытовку, лезу в словарь: действительно, федер — перо, но тех­нический вариант перевода — пру­жина. И вот таких вот ляпов у меня было… Потом, правда, немца дали, который по-русски немного знал. И я за ним полгода ходила и спраши­вала: а это по-немецки как? а это? Зато теперь могу насос от компрес­сора отличить и рассказать, что та­кое фитинг. Дочь хотела на эту сте­зю толкнуть. Она заглянула в «эссе», которое я переводила, там речь о бе­тононасосе шла, и сказала: «Спаси­бо, нет». В лицее английский препо­дает.

— Произношение ваше ваших первых немцев устраивало?

— Произношение у нас было нор­мальным: мы же, кроме Орешко, пленки в институте слушали. Нем­цев напрягала наша гэдээровская лексика.

— Восток и Запад и по части языка отличались?

— Очень сильно. Вообще в Гер­мании когда-то было 150 княжеств, в каждом — свой диалект. Например, город Штутгарт — это Швабия, и это швабский диалект.

— Вы на каком говорите?

— На литературном, который сложился в 18 веке, когда все эти княжества объединились. Но немцы — каждый говорит на языке той ча­сти Германии, в которой родился. В Швейцарии вообще — туши свет. Я как-то с врачами нашими в глубинку швейцарскую на конференцию езди­ла и первое, о чем местных попроси­ла, — говорить на литературном не­мецком. Иначе, говорю, не пойму.

— А они вас на антисоветские разговоры не толкали, эти нем­цы с металлургического?

— Да я как-то умею уходить от от­ветов на нежелательные вопросы. Хотя сказать, чтобы эти немцы бы­ли какими-то уж особенными про­вокаторами… Нет. Обычные люди с обычными проблемами. Подхо­дит, помню, как-то немец чужой: «Зуб болит — пойдем со мною в мед­пункт». — «А почему не со своей пе­реводчицей?» — «Я тебе доверяю».

— Мама родная.

— Не то слово. И лечила, и роды у жен принимала…

— Почему ушли?

— А меня «купили». Новые же времена начались, а я уже до началь­ника бюро переводов дослужилась и, замещая начальника международ­ного отдела, по 320 рублей получа­ла, но мне предложили 500.

— Это кто же так расщедрил­ся?

— Заводу «Экран» понадобился переводчик. Наши все отказались. Немцы два года как уехали, мы од­ними письменными переводами за­нимались, и коллеги побоялись, что не смогут соответствовать. «Раз, — говорит начальник, — не хочет никто — сама берись». А я и с радостью. Я же бабами руководила и прямо ис­страдалась вся. А тут никакого руко­водства и работа, которую люблю. Немцы с «Экрана» послушали мой немецкий и — к человеку, который их принимал и собирался открыть российско-немецкое предприятие: «Купите ее». Ну, он предложил мне зарплату, которую на «Металлурге» в те годы главный инженер получал.

— А потом вы во власть пош­ли.

— Я еще в 92-м ездила с делега­цией горадминистрации в Штут­гарт. Они же при Сысуеве городами-побратимами стали — Самара и Штутгарт, и очень много было кон­тактов. Ну и, видимо, те, с кем тогда по газовым заводам лазила, дали ре­комендацию, и меня стали пригла­шать. И областная администрация, и городская.

— Вам удалось, насколько я знаю, поработать со всеми са­марскими градоначальниками и губернаторами новейшей исто­рии. Кто труднее всего поддавал­ся переводу? Лиманский?

— Георгий Сергеевич — это, конеч­но, «пестнь»! По части косноязычия равных ему нет. Титова тоже очень непросто переводить — из огня в по­лымя бросается. То про озимые и яровые говорит, то вдруг о крупно­фюзеляжных самолетах.

— Шутки юмора трудно пере­водимы?

— Если это не игра слов, то про­блем никаких. И поэтому когда кто-нибудь собирается рассказать анекдот (чаще это на банкетах слу­чается), сразу предупреждаю: игру слов не переведу. То есть переве­сти можно, но очень долго придет­ся объяснять, где главное и почему надо смеяться. Хотя, бывало, немцы быстрее, чем я, догоняли. У нас на «Металлурге» работал Ленин Федо­тыч такой… не помню фамилии… Так он с таким блеском юморил, что они за ним записывали. А я частенько попадала впросак. Скажем, говорит как-то: «Завтра у нас День металлур­га, а сила металлурга, как вы знаете, в плавках». Я, не долго думая, пе­ревожу: в купальных трусах. У нем­цев глаза по плошке, а тот, что рус­ский понимал, заливается: «Ольга, не трусы, а расплав». Тут и осталь­ные ржать. Я краснею, бледнею, а они: гут, гут — хорошо перевела.

— Вот этот перевод, о котором мы с вами сейчас говорим, это синхрон?

— Вообще есть три категории переводчиков. Синхронист — выс­шая. Ниже — последовательный пе­реводчик, и еще ниже — переводчик текстов, хотя это тоже своего рода искусство. Я специализируюсь на последовательном переводе. Это когда говорят и переводят такими относительно большими периода­ми. А синхронист переводит без пауз. Сидит на установке синхрон­ного перевода в наушниках и гово­рит в микрофон все, что говорят в зале. И надо иметь огромный сло­варный запас, высочайший темп речи и очень быстро соображать.

— А вы соображаете на ка­ком?

— Думаю я на русском.

— А в свободное от переводов время чем занимаетесь?

— В институте занималась во­лейболом и греблей, за что меня Орешко крепко любил. Теперь экс­курсии по Самаре провожу. Для болгар и шведов — на русском. Для немцев — на немецком. И это, кста­ти, две разные вещи — экскурсия на русском языке для русских и на не­мецком для немцев.

— Ив чем же разница?

— А вы историю нашу знаете. А они не то что о Зеленко не слы­шали — кто такой Чапаев не зна­ют в упор. И им незачем говорить, что дом построен в 1903-м. Доста­точно сообщить, что здание нача­ла века, когда царил «югенштиль» — стиль «модерн». А еще лучше уго­стить какой-нибудь байкой, свя­занной с архитектурным памятни­ком. Ну чтобы люди ахнули. Или посмеялись.

— Не могу не воспользовать­ся случаем и не спросить — как эффективнее учить язык? Ме­тодом погружения?

— Хороший способ. Но вообще все зависит от умения слышать и воспроизводить. С возрастом спо­собность к языкам падает. Дети усваивают значительно лучше, но и быстрей забывают. В Самаре не­мецкая семья работала, ребенка водили в наш детсад, и он там на­столько хорошо русскому выучил­ся, что когда дитенок какой-то из наших фашистом его обозвал, ска­зал ему: сам фашист. Уехали. Лет через семь я их навещаю, в прихо­жей встречает лоб такой. Я ему по-русски: «Саша! Как дела?». А он: «Ольга, я ничего не помню».

— Ипоследний вопрос. Все как-то свалить с родины норо­вят. У вас мысли не возникало?

— Никогда. В Германии ведь на­ши очень плохо интегрируются. Даже если знают язык. Даже вот эти немцы этнические, которые в перестройку из России туда лома­нули, с трудом находят работу. Да­же совсем молодые, те, которые школу там уже заканчивали. Ну и потом, я Самару люблю.

Читай, где удобно