Владимир Шорин

Он научил ракеты не взрываться
Его отцом был крестьянин с четырехклассным образованием. А сам он создал научную школу. И он одной с нами крови. Самарской.
«ПОЛУЧАСА свободного нет»,- уверя­ли помощники, через которых я пыталась договориться с Шориным об интервью. И не лукавили. Через два дня он должен был вернуться в Москву, а в «повестке» — и встре­ча с руководителями исследо­вательских институтов, и уча­стие в заседании областного правительства, и масса других не терпящих отлагательств дел. Вопреки прогнозам ака­демик на разговор согласил­ся. И вместо обусловленных тридцати минут мы говори­ли около двух часов. В прием­ной СНЦ РАН уже ждали лю­ди, но Шорин продолжал от­вечать на вопросы, пока я са­ма, осознав, что злоупотре­бляю любезностью, не пере­стала их задавать. Но, пола­гаю, дело не только в любез­ности. Говорили мы преиму­щественно о Самарском аэро­космическом — университет в тот год отмечал шестидесяти­пятилетие. А наш аэрокосми­ческий — это шоринское «все». Как и Самара. Хотя корни — в Нижнем Ломове. Западнее Пензы городок. В нем и ро­дился. В семье крестьянина с четырехклассным образова­нием, поставленного партией директором МТС.
Два брата было у Шорина-младшего и две все­поглощающие страсти — радио и авиация. Бегал в Дом пионе­ров изучать азбуку Морзе, со­бирать и запускать самолети­ки. Получил аттестат — рванул в летное. Медкомиссия сказа­ла: «Нет». «Нет, — сказали вра­чи. — С таким зрением в само­лет можно. Но только пасса­жиром». Отнес документы в сельскохозяйственный. На механический факультет. И поступил, и успешно учился. Три года. И вот тут…
Говорят, сокровенные же­лания исполняются. У Шори­на тогда это было единствен­ным желанием — работать на авиацию и космос. Хотя нет. Космосом Шорин тогда боялся даже гре­зить — первый же спутник только-только за­пустили. Но в стране были люди, которые видели дальше пензенского мальчишки и, готовя страну к новой, космической, эре, от­лично понимали, что эре этой понадобятся не сотни, а тысячи специалистов. КуАИ от­крывает новую специальность — «ракетные двигатели». В срочном порядке, и группы комплектует из своих же студентов. Лучших из них. А на освободившиеся места пригла­шает студентов других вузов. И Шорин об этом узнает.
«Ощущение такое, что прикоснулся к чему-то великому, — вспоминает первые свои дни в авиационном. — Поразила бук­вально военная кафедра. В СХИ мы осва­ивали пехотное дело, а тут — истребители. Учился с большим воодушевлением. И поч­ти сразу ушел в науку».
В студенческом КБ работают по- взрослому. Шорин — над заказом отдела ав­томатизации и механизации завода Фрунзе. Работает с энтузиазмом — теория автомати­ческого управления увлекает, и это замеча­ют: на преддипломную практику Владими­ра Шорина командируют в конструкторское бюро Н. Д. Кузнецова. А там уже — Лунный проект.
«У Кузнецова занимались ЖРД (жид­костными ракетными двигателями), — воз­вращается в прошлое Самары космической Владимир Павлович, — и одной из самых больших проблем были колебания. Вот эти пульсации в трубопроводах и камере сго­рания. Очень опасный процесс. Мог ракету взорвать. Да они и рвались. Ну вот и я стал в числе других заниматься этой проблемой».
Он начнет «заниматься этой пробле­мой» дипломником. Продолжит аспиран­том. И не просто решит. Разработает тео­рию. Принципы построения и методы про­ектирования гасителей. И будет тут пер­вым. И станет родоначальником школы. Но это все позже. Значительно позже. А по­ка — шестидесятые. Преддипломная прак­тика в НПО «Труд», диплом с отличием и предложение остаться в вузе. На кафедре конструкции и проектирования двигателей летательных аппаратов, которой руково­дит еще одна «верстовая» для Самары фи­гура. Человек, заложивший фундамент Ку­АИ, отец нынешнего ректора — Александр Миронович Сойфер.
Говорят, они очень похожи — Шо­рин и Сойфер-старший. Мягкостью своей, интеллигентностью. Главное в коллективной работе для Шори­на — равноправие и интеллектуальная само­стоятельность. Вне зависимости от статуса и возраста. И для Александра Мироновича, как рассказывали мне, это было главным. И он любил молодого талантливого колле­гу. И чуть что — бросался на помощь: моло­дой коллега человек принципов, а это не­удобно, это мало кому нравится, и колли­зии возникали порой непростые. Впрочем, не только психологические.
«У меня в студентах материальных про­блем не было, — чистосердечно признавался академик. — Стипендия ленинская — 80 руб- лей, 45 я зарабатывал в КБ. 125 — в сумме. Инженер, для сведения, получал 100, а 120 — 130 — уже зарплата инженера второй кате­гории. Так что мне и на корм хватало, и на кино, и на пальто с костюмом. Но когда в аспирантуру зачислили, начались сложно­сти. Аспирантская стипендия — 78 рублей, а работать по совместительству запретили. Решили, что если аспирант отвлекаться не будет, то диссертацию лучше напишет. А у меня уже — и жена, и дочь.
Александр Миронович Сойфер и Вик­тор Павлович Лукачев. Вот они мне помог­ли. Сказали: «В штат мы тебя не можем за­числить — не положено, но давай-ка ты по нарядам, Владимир Павлович, работай». Сейчас такое отношение — редкость. А тог­да — в порядке вещей. Тот же Кузнецов. Мне стажировку в Югославии предложили. Там интересные работы вели по моей теме.
Но учился-то я на ракетном отделении, то есть имел доступ к секретам. А таких за границу неохотно пускали. Так Николай Дмитриевич за меня поручился, и я там за год докторскую написал. Хотя ученых, к которым ехал, не застал — в США пригла­сили. Да и книжек не нашел. То есть были, но язык либо сербский, либо английский».
Это в нынешних презентациях Шо­рина читаешь: владеет сербским. А тогда не знал и английского. «И как же, — спрашиваю, — выходили из положения?»
«Брал, — говорит, — ручку и включал мозги. И мысли интересные приходили. Потому, видимо, что ничем другим обре­менен не был. И лишними книгами не был обременен. Много книжек тоже нехорошо. В одной — умная мысль, в другой… Распы­ляешься. А так крутишь в голове проблему, крутишь… Все двадцать четыре часа она с тобой. Ну и находишь решение».
Историю о том, как академик Кузне­цов помог ассистенту Шорину с Югосла­вией, я слушала в кабинете председате­ля президиума Самарского научного цен­тра РАН — уникального комплекса, зам­кнувшего на себе подготовку кадров, ис­следовательскую работу и производство. С 1994-го — это его, Шорина, кабинет. А пре­жде это был кабинет Кузнецова. СНЦ РАН — один из проектов Генерального конструк­тора. Николай Дмитриевич Центром и ру­ководил, а уходя с поста, передал полномо­чия одному из своих учеников — тогда уже академику Владимиру Павловичу Шорину. И тот их принял. Притом что работы и без того — воз и маленькая тележка. Он же ведь еще кафедру создал.
«Я уже несколько лет как был прорек­тором. Но защитил докторскую и сказал Лукачеву, что хочу не только администра­тивными делами заниматься, но и наукой. Лукачев пошел навстречу — была создана кафедра автоматических систем энергети­ческих установок. Подобрал ребят. Сегод­ня все — доктора, а тогда только-только на­чинали. Молодые, активные, и был в них такой, знаете ли, романтизм, которого ма­ло в нынешних», — характеризует коллег Шорин. И рассказывает об «интересней­шей специальности», которая появилась на его кафедре в восьмидесятые — «лазерные системы в ракетной технике и космонав­тике». Появилась, естественно, не случай­но. Как раз в это время у нас начинают раз­вивать производство лазерных систем; от­крывается филиал Физического института Академии наук СССР, и Шорину поручают

 организовать исследования и под­готовку конструкторов и эксплуа­тационников лазерных установок. Шорин решает и эту задачу. При том что продолжает преподавать. И по-прежнему проректор. И наукой занимается по-прежнему.
«С одной стороны, администра­тивная работа, конечно, от науки отвлекает. С другой — помогает ей. Особенно если речь о науке при­кладной. Появляются связи в ми­нистерствах, на предприятиях, а со связями и фонды легче пробить, и идею продвинуть. Так что у меня это были, пожалуй, самые продук­тивные годы — с 72-го по 88-й. Во­обще хорошее время было. Непро­стое, простых времен не бывает, но хорошее».
Хорошим это время бы­ло не только для Шори­на. КуАИ продолжал дви­гаться в гору — новые ка­федры, новые факультеты, новые специальности, лаборатории но­вые, корпуса, высокие государ­ственные награды… Но 88-м уходит из жизни Лукачев. Как-то вдруг. А на дворе — перестройка, и всех вы­бирают. Назревают выборы и в Ку­АИ. До этого ректоров назнача­ла Москва. Но провозглашен курс на усиление демократии, и в Ку­АИ — общее собрание. Кандидатур несколько. В том числе — Шорин. Партком возражает. У парткома с Шориным — расхождение во взгля­дах. На роль парткома в жизни ву­за. Шорин против тотального пар­тийного контроля, партком — за. К тому же у парткома — своя кандида­тура. Но выбирают все-таки Шори­на. Шорин — ректор, а задачи у рек­тора — самые прозаические.
«Что у КуАИ было в пятидеся­тых? Корпус на Молодогвардейской да на Ульяновской. К концу восьми­десятых благодаря Лукачеву целый город построили. При том что про­блемой было все — деньги, стройма­териалы. А уж какой проблемой бы­ли строители! Объектов много, под­рядчиков — мало. И они сегодня при­везли к тебе кран на стройку, а зав­тра взяли и на другую увезли. По­следний, административный, кор­пус, тот, что на Московском шоссе, уже без Виктора Павловича сдава­ли — те же самые проблемы. А надо ведь корпуса было еще и оборудо­вать. Как раз вычислительная тех­ника пошла. Но машины… Даже не шкафы. Комнаты! Крайне энерго­емкое и очень дорогое оборудова­ние. И, не добившись в родном ми­нистерстве денег, ищем на стороне. И на строительство там же искали. Возводит, скажем, Ульяновск авиа­ционный комплекс — заключаем до­говор: КуАИ готовит для комплекса специалистов, Министерство авиа­ционной промышленности строит для КуАИ общежития. Вот эти вот девятиэтажки на Московском шос­се, они таким образом и были по­строены. Так что ректор — это пре­жде всего хозяйственник».
«А как думаете, — спросила я Шо­рина, когда разговор зашел о рек­торстве. — Почему один вуз — в «зо­лотой сотне», а другой нет? Чем тут сильный от слабого отличается?» «В сильном, — отвечает не раздумы­вая, — порядка больше. Виктор Пав­лович умеет палку в руках держать, — говорили о Лукачеве. Что имели в виду? А то, что народ своеобразный в вузах, с большим самомнением. Каждый пытается в свою сторону тащить одеяло, и начинаются вой- ны, склоки. У нас — порядок, и ин­ститут развивается. Ну и загружены были работой. Если человек 24 часа думает над проблемой научной, ему интриговать некогда. Тут ведь пря­мая зависимость: чем менее человек продуктивен в профессии, тем более он — интриган».
Шорин времен КуАИ более чем продуктивен. И как ученый, и как педагог, и как администратор, но в девяностом уходит в политику.
«Когда стал ректором, — поясня­ет то свое решение, — понял: пробле­мы системные. Всех гребли в обра­зовании под одну гребенку, а нужна была вариативность. Было сильное давление партийных организаций, а надо было… нет, не вывести иде­ологию за пределы образователь­ных учреждений — ни в коем случае, но ослабить давление до разумных пределов. Надо было искоренить практику финансирования образо­вания по остаточному принципу. И вернуть наконец педагогу и ученому значимость. Авторитета же не было к этому времени у людей нашей про­фессии уже никакого. Самым уважа­емым человеком был кто? Завскла­дом. В общем, мне показалось, что политическими инструментами си­туацию можно выправить».
В народные депутаты Шорин шел по Октябрьскому округу. В Вер­ховном Совете его ввели в Прези­диум и поручили возглавить Коми­тет по науке и образованию. Зако­ны об образовании, о защите интел­лектуальной собственности, о нало­говых льготах в области науки и об­разования… Много чего было сде­лано. Еще больше планировалось, но в 93-м Верховный Совет, депута­том которого стал четвертый ректор КуАИ, «расстреляли».
«Ельцин, — вспоминает то траги­ческое время Шорин, — рвался к вла­сти, а Совет мешал. Осаживал его. И такая грызня шла! Столько было вранья. Столько грязи люди друг на друга вылили! Ну а потом вот этот вот переворот. А потом развалили Союз в Беловежской Пуще, а науку угробили. Сначала угробили науку отраслевую, потом начали гробить науку фундаментальную. Под тем предлогом, что-де от жизни оторва­на. Что отдачи от нее нет. Нет вне­дрений. А их никто и не ждал в бла­гополучно порушенной экономике. Никто. Понимаете?»
Вот так вот горько он тог­да формулировал. И гово­рил, что почти не смотрит телевизор. Только ново­сти. Но много читает. И в основном по истории. Спросила о последнем из прочитанного. «История Бело­го движения. Прочел воспомина­ния Деникина Антона Ивановича, перечитал Юденича и укрепился в мыслях, которые пришли лет во­семь назад. В Париже был. На Ле Бурже. Решил сходить на кладбище Сен-Женьев де Буа, где лежат со­отечественники. Где Бунин лежит. Вижу — могилы дроздовцев. Людям, за редким исключением, нет трид­цати. И отдали жизни. А за что? За Отечество. За Россию от моря до моря. От Европы до Азии. За дер­жаву. Где она, эта держава?»