В 1946 году отец перевез их семью в Куйбышев. И началась совсем другая жизнь. Но в памяти Татьяны Ручкиной (в девичестве Бурлак) навсегда отпечатались картинки военного детства, рассказы родителей о «той» жизни и запах цветущих садов Бессарабии.
СВОЯ ГРАДИНКА
«Род наш крестьянский, проще не бывает, — говорит Татьяна Саввовна. — Село Петропавловка, в котором я родилась, сейчас в Одесской области, а раньше относилось к территории Румынии. И была у нас своя градинка. Что это значит, точно не знаю, думаю, участок с виноградом».
Савва, Танин отец, остался круглым сиротой восьми лет от роду. Приютил его родной дядя, взяв в работники. Родственник был из зажиточных, однако особо нежных чувств к племяннику не испытывал: мальчишка пас скотину, а ночевал в сарае, со свиньями. В дом его не пускали. «Работника надо кормить» — с этими словами местный помещик-немец забрал Савву к себе. Дяде отъем «собственности», с одной стороны, не понравился, с другой — лишний рот…
Между тем именно статус работника у немецкого помещика, по сути, определил дальнейшую судьбу парня. По сельским меркам он со временем оказался перспективным женихом. И родители Прасковьи Пенцовой (будущей мамы Тани), несмотря на ее влюбленность в одного из односельчан, твердо заявили: «Пойдешь замуж за Савелия!» А ведь тогда с родителями не спорили…
Слушая все эти рассказы, Татьяна потом не раз пыталась разузнать у родственников о традициях сватовства в бессарабских селах. Мама уже ничего такого не помнила. А вот по воспоминаниям бабушки, когда девушке исполнялось восемнадцать лет, родители сажали ее на телегу и возили потенциальную невесту по селу с возгласами: «Поспела! Поспела!»… Дом для молодых традиционно строили всем миром. Хозяин и сыновей своих отправлял на стройку. Мужчины на местных холмах добывали известняк, женщины месили глину, чтобы обмазывать хату внутри и снаружи. Порядок в помещичьем доме был заведен строгий: ранний подъем, потом завтрак. Причем за общий стол на противоположные лавки садились и хозяева, и работники. Ели одну пищу. Работали все, белоручек не было. А когда у молодой семьи Бурлак стали появляться дети — сын Иван, потом дочь Татьяна, — хозяйка шила и для них одежду.
Летом 1940 года Румынское королевство приняло условия нашего правительства и возвратило территории Бессарабии и Северной Буковины Советскому Союзу. Накануне Гитлер прислал местным немцам листовки с предложением временно покинуть эти земли, взяв с собой семьи, а из утвари только то, что поместится на повозке. Все остальное — дома, скотину, вещи — оставить. Хозяева уехали… А отца Татьяны — дело было как раз перед самой войной — призвали в Красную Армию.
ЖИЗНЬ «ПОД НЕМЦЕМ»
Татьяна родилась первого января 1940 года. На момент начала оккупации ей было чуть больше полутора лет, а когда оккупанты отступали — четыре. Наша память весьма избирательна, можно сказать, пунктирна. Но некоторые события запечатлелись в ней на всю жизнь.
Из собственного дома, понятное дело, их семью немцы выгнали. Жили рядом, в землянке. Помнит, как бегали с братом на сельскую площадь, там были развешаны немецкие лозунги… Как ходили на эту самую градинку — там, в яме, мама прятала русского солдата, и дети носили ему еду. Из-за этого солдатика маму потом забрали в жандармерию — кто-то из сельчан донес… Парня они как раз взяли в дом переночевать. «Начали стучать в окна, — вспоминает Татьяна Саввовна, — и мы спрятались с ним за дверь. А разве там спрячешься? Нашли тут же… » Родственницы подучили детей: «Ваня, бери сестру за руку и идите к немцам, а ты, Тася, как 
можно громче реви!» Единственное, что она запомнила, — очень высокие ступеньки у входа в здание жандармерии. Между прочим, их мать тогда отпустили: заступился за нее тот самый парень, в которого она была когда-то влюблена — он работал на немцев… Как потом рассказывала мама, тому солдату из «тюрьмы» удалось сбежать…
А та самая бомбежка, когда ее, крохотную девочку, засунули под лавку в хате, где уже прятался немец, относится к осени 1944-го. Дело было так. Фашисты отступали, немецкие танки шли по дороге, и бомбы, в сущности, предназначались им…
Это были совсем не те немцы, которые покидали Бессарабию в 1940-м, оставляя нажитое за жизнь добро. Эти выгребали все подчистую: съестные запасы, пшеницу, забирали коров, свиней, кур… К тому же, отступая, они оставляли на полях «игрушки», начиненные взрывчаткой. Одна из самых страшных картинок, навеки впечатавшаяся в детскую память, — взрыв на соседском дворе, то, что осталось от бабушки-соседки с внуком… А таких взрывов в селе прозвучало несколько.
Зима 44-45-го выдалась для этих южных мест суровая. Наступил настоящий голодомор. Люди замерзали от голода и холода, а у живых сил хоронить их не было. Съели всех кошек, собак и крыс. Отступающие немцы разорили их дом, разбили все стекла… Брат Иван простудился, заболел менингитом и умер.
В КУЙБЫШЕВ!
Отец объявился у них в сорок шестом. Сначала прислал письмо — из Куйбышева, а летом приехал сам. В наш город он попал еще в сорок первом. На фронт новобранцев из южных областей Союза отправлять сразу не стали, оставили до времени работать на перебазировавшихся в Куйбышев из других городов заводах. Савелий оказался на эвакуированном из Москвы Первом подшипниковом заводе, впоследствии 4-м ГПЗ.
… 8 сентября 1941 года в наш город прибыл первый эшелон москвичей, рабочих и инженеров 1-го ГПЗ, а также их семей. Пришли станки и оборудование. Был всего один паровой пятитонный кран, и станки разгружали чаще всего вручную. В этих работах принимал участие и Савелий Бурлак, которого некоторое время спустя заприметил сам директор завода Яков Юсим. «Почему-то, — вспоминает Татьяна Саввовна, — директор считал его рабочим-интеллигентом. Хотя у отца был всего один класс церковной школы. Правда, он не пил, не курил и силой обладал недюжинной: мог в одиночку дотащить с железнодорожной станции станок до завода. Видимо, Юсим ценил отца как работника, поэтому все военное время оформлял на него бронь».
При переезде мать поставила условие: забираешь нас вместе со всей родней. Поэтому в Куйбышев приехали еще два ее брата и младшая сестра. Разместились в заводском общежитии, которое тогда находилось в Доме сельского хозяйства. В комнате, в которой стоял десяток двухъярусных кроватей. Отгородили одну такую занавеской, и в этом закоулке разместилась вся семья: мать с отцом на нижней кровати, два брата Антон и Иван — на верхней, а Тане с Марусей стелили на полу под кроватью. Неудобства эти воспринимались ими как временные.
Жизнь потихоньку налаживалась. Антон пошел работать на бензоколонку, Иван поступил в училище, а Марусю взял помощницей по хозяйству в свою семью Яков Юсим. Семье же Бурлак, в которой родилась еще одна дочка — Надя, выделили каморку под лестницей. Там умещалась кровать родителей, самодельный столик и спальное место для девочек. Следующим их жильем стала большая отдельная комната на втором этаже. Этот период Татьяна Саввовна вспоминает как один из самых счастливых в жизни: «Длинный коридор с десятками комнат, ватага детей, совместные игры… Мы всегда были под присмотром, взрослые работали в три смены, кто-то из них обязательно был дома. А как праздники дружно праздновали! Пекли пироги, делали винегрет, доставали из закромов солености. Пели, плясали, и никто из соседей не напивался. Дядя Степан из Москвы брал балалайку, папу почему-то любили рядить в смешные одежды. Так было весело!».
Потом Татьяна Ручкина выучилась, получила педагогическое образование, работала в комсомольских и партийных органах, преподавала в училище №76. Много путешествовала по стране. И уже четверть века возглавляет областную общественную организацию «Общество книголюбов». В ее жизни было немало запоминающихся встреч и интересных людей, но почему-то именно воспоминания военного и послевоенного детства особенно трогают душу.
Общество
