Пошлем всех и засолим арбузы

О химии организма и «загадистой» русской душе
Мы говорили о любви. Минут сорок мы c Александром Покровским говорили о любви, но присоединился редактор и песню испортил.
«Ты с матримониальной темой закончишь когда-нибудь?! — возму­тился редактор «Самарской Газе­ты» и сам задал вопрос капитану второго ранга, а ныне писателю, по знаменитым книгам которого сни­мают знаменитые фильмы. Про ушедшего из жизни Гайдара спро­сил. Как капитан к личности этой относится.
«Когда меня спрашивают: «А что вам здесь нравится?», я гово­рю: «Все», — ответил редактору ав­тор бестселлеров «Мерлезонский балет», «Расстрелять», «Бегемот», «72 метра», «Каюта», «Кот» и про­должил:
— На этой планете мне нравит­ся все — от дерьма до золота, и вот в этой огромной палитре находится место и для Егора Тимуровича, ко­торый мне тоже нравится.
— И чем, интересно?
— А он разрушил иллюзию. Ил­люзию, что о нас кто-то думает. Вдруг стало ясно, что всех броси­ли. «Народ сам виноват, — говорил мне один чиновник. — Сам, пото­му что еще в восьмидесятые начал крысятничать». А я сказал: «Ребя­та, а кто кого бросил? По-моему, вы — нас. Воспитывать — не воспитыва­ете, в садик не водите, бесплатные елки не устраиваете. Вы нас броси­ли, и мы вам тоже теперь ничего не должны. Долг кончился».
— Ну, я умоляю — «мы, они». О чем вы? Они — это мы, только в других, как на театре говорят, обстоятельствах.
— Нет. Не мы. Там химия орга­низма начинает меняться.
— А вы уверены, что у вас она не изменится?
— Было время, когда я букваль­но денно и нощно думал: поче­му нет партии порядочных людей? Первым бы вступил. А потом про­читал про политические организа­ции у Конфуция и понял, что пар­тии порядочных людей не может быть в принципе. Партия на древ­некитайском — это два иероглифа, и обозначают они не что иное, как «любить темное». И порядочный человек, по Конфуцию, активен, но он — вне партии, потому что партии создаются для прикрытия темных дел, а порядочный не может ни уча­ствовать в темных делах, ни при­крывать их.
— Нет, ну бывают же исклю­чения. Даже на самом верху по­рядочные встречаются.
— Вы, может, не знаете, но есть такой феномен. Если на середине реки бросить активное вещество, то по идее течением его должно от­нести к устью. Но если вы его бро­сите против течения, то следы об­наружите ближе к истоку. Так и порядочный человек. Наверху он может оказаться, только если ста­нет плыть против течения.
— И где в таком случае вы хо­тели бы «жить и умереть»?
— Есть такая страна — Англия. Очень плохая. Отвратительная просто. Столько зла принесла. Тем же индусам. При этом все индусы почему-то — в Лондоне. Умереть я там не хотел бы. И жить. Но я бы очень хотел, чтобы и у нас было как в этой отвратительной стране. Сижу за столом. Чашку вот так вот поста­вил. Англичанин — напротив и гово­рит: «Чашка эта ваша не здесь, а вот здесь должна стоять». — «Почему?»
— Потому что она триста лет стояла именно тут?
— И я понимаю, что это правиль­но. Почему я это понимаю, а пото­му что служил на подводной лодке. «Сюда не ходи — ходи сюда. Это не трогай — трогай это». Порядок дви­жения выстроен. А у нас в стране выстроен только порядок разруше­ния. В Саяно-Шушенской ГЭС за­ложен при закладке первого камня.
— Кстати, о закладке камней. Как вам вся эта «опупея» с Охта-центром (здание в 400 метров, ко­торое Газпром планирует возвести в исторической части С-Петербурга. — Ред.)?
— Я считаю, что неправильно вы­брано название. Надо было назвать сооружение елдой. Елда — поруган­ный термин, а между тем на уровне подсознания ассоциируется с таки­ми словами, как храбрый, могучий, большой, величественный, муже­ственный, надежный; а во многих культурах елда — это и вовсе сим­вол богатства. А что у нас надежнее Газпрома? Кто богаче его? Могу­чий, большой, величественный. То­же подходит: 400 метров — контора! Разве это мало? И разве это не ве­личественно? Ну и потом, елда обо­значает ведь не только восставший мужской детородный орган. Сла­вяне употребляли это слово в зна­чении «пришлый» и «кочевник». А для тюркских народов «елда» или «елдаш» — это кунак, попутчик, друг. И разве и это не про Газпром? Мнения же относительно проекта разделились. И для одних в Пите­ре Газпром — пришлый. Для других — товарищ и друг. Видите, сколько всего в одном этом звуке слилось? Ну, а что такое — «Охта-центр»? Или — «Газпром-Сити?»
— Ты погляди — и это ему не то. Вы вообще, Покровский, хоть чем-нибудь из родины горди­тесь? Ну, кроме подводных ло­док?
— Из родины я горжусь язы­ком. Русский язык уникален! Возь­мем еще раз англичанина. Подле­жащее, сказуемое, обстоятельство места, шаг в сторону — уже другой смысл. А у нас? Подлежащее может исполнять обязанности сказуемо­го, сказуемое быть второстепенным членом, а вопросительное предло­жение мы строим интонацией и по­лучается как у китайцев — ну и ? Гиб­кость необыкновенная!
— Язык. И все?
— А язык — это все. Потому что язык — это сознание. То есть чело­век, он и без сознания может су­ществовать. Выпьет и совершен­но спокойно существует. Особенно русский. Русский без сознания мо­жет и неделю, и две, и три. Но во­обще существуют с помощью со­знания, которое говорит с телом, а говорит оно с телом на языке.
— Если язык — все, а у нас он такой замечательный, то почему же вы нам про английские чаш­ки?
— Да дело в том, что у нашего сознания как раз с языком-то и не очень. Не очень русское сознание знает русский язык, и с телом гово­рит по-преимуществу матом. А мат непродуктивен. Из него можно со­ставить предложение, и даже путь обозначить, но по пути же надо еще и двигаться.
— И каков в таком случае ваш прогноз?
— Все сдохнут!
— Не поняла.
— Ну, все же когда-нибудь сдох­нут. Даже «великие». В своем вели­чии они забывают, что и над ними начальник есть. А это такой началь­ник, который может налить тебе чаю, а ты выпьешь и упадешь за­мертво. «Великие» сдохнут, а я буду посещать их могилы и радоваться. Я хочу побывать на могилах у всех. И прошлых «великих», и нынеш­них. Вот этого я очень хочу. Давай­те встретимся на могилах?
— Слушайте, а вы, вообще го­воря, зачем в Самару-то приез­жали? За гонораром? (Покровский ведет колонку в «СГ». — Ред.) Или, может, с работой какой подрыв­ной?
— Меня все время хотят уличить в какой-то подрывной работе. Да не хочу я никого подрывать. Я на Зим­ний Грушинский приезжал. В По­хвистнево. И, к слову, с престран­ным явлением там столкнулся. Я там встретил пару чиновников, ко­торые это свое Похвистнево, вы не поверите, любят. Любят и все время там подметают. Черт-те что, на пер­вый взгляд, но если присмотреться — это ж главная его обязанность, чи­новника. Чиновник должен любить и подметать. Ну а СМИ должны быть свободными. И если какой-нибудь губернатор украл, то сразу все должны знать: ага, украл.
— Ну хватит уже про распре­красное Похвистнево, про Са­мару чего-нибудь скажите. Пло­хое.
Не, плохое не могу. Потому что Самара, она… Она меня укре­пила в мысли, что провинциаль­ные города, они как-то больше све­жим ветром продуваемы, и от того, что они продуваются свежим ве­тром, какие-то другие лица у лю­дей, и люди испытывают счастье от ерунды. Прошлись по набереж­ной — счастье! Мне это очень нра­вится, потому что в Питере (писа­тель живет и работает в городе на Неве. — Ред.) как-то уже меньше ис­пытывают счастья от того, что про­сто прошлись. А самарец испыты­вает. Он самодостаточен. Он вышел утром летом на «Груше» совершен­но пьяный к реке. Там что-то плава­ет, он вот так вот разогнал это все, почистил зубы и здоров, несмотря на то, что плавает-то там не совсем витамин. Самарец — это внутренняя такая цельность, здоровье такое. И вся Россия, она примерно такая, и вот это меня настраивает все-таки на некоторый оптимизм. На мысль, что вот что бы эти ребята наверху ни делали — ничего они сделать не могут с «загадистой» русской ду­шой. Все, хоть тресни они, остается на месте. И картошечка, и огурчик. А еще и арбуз засолят.