Портрет первый. Александр Астров

Дилетант из тех, кому удавалось построить ковчег.
В отличие от специалистов, спроектировавших «Титаник»
 Году в 81-м Володя Оренов, тогда заведующий литературной частью Московскогодраматического театра имени Станиславского, отвечая на мой вопрос — не кажется ли ему, что репертуар их театра — исповедь потерянного поколения, -горько заметил:
«В нашей стране каждое поколение — потерянное».
Из поколения, вошедшего в само­стоятельную жизнь в начале 80-х, Сашка был самым талантливым. Философ по скла­ду характера, он окончил авиационный ин­ститут, факультет, куда пошел по папиным стопам – тот работал ведущим конструкто­ром в КБ Козлова.
У него не было привычного для наших ровесников нахальства, которое так часто именуют харизмой. Он бесконечно рефлек­сировал, и не столько от неуверенности в собственных силах, сколько от осознания того, что все сделанное можно еще улуч­шить.
Его интересовала политика, но какая политика – кроме непрерываемого выражения чувства глубокого удо­влетворения и осуждения наглых империалистических происков – в начале 80-х? И какое, к черту, удовлетворение без лоботомии?
Сашка – в числе многих – нашел отдуши­ну в музыке. Диски и звуки сквозь «желез­ный занавес» проникали куда легче филь­мов, книг и уж тем более произведений изобразительных искусств.
Палочкой-выручалочкой для него стали, как это ни странно, дискотеки. По причине, кстати, той же партийной твердолобости. Что есть западная дискотека? Площадка для танцев. Советский молодой человек, буду­щий строитель коммунизма, не может бессо­держательно танцевать до упаду. У него вы­сока внутренняя потребность к проведению содержательного досуга, и потому «танцуль­ки» должна предварять высокоидейная те­матическая программа с ясно читаемой об­разовательной задачей.
В результате диско-клубами стали име­новаться, по сути, театры-студии.
Дискотек цензура практически не каса­лась. Только в части песен, кои надобились, к примеру, Севе Новгородцеву для его стеба на русском ВВС. Но диско-театралы вполне обходились без этого «кукиша в кармане», решая более важные, как им казалось, зада­чи. Дискотека стала продолжением шестиде­сятнической кухни, а кто имел желание, тот мог и потанцевать.
И Саша писал стихи. Пробовал за­ниматься рэпом. В 82-м, когда русский рэп был скорее нонсен­сом, он сумел составить целый альбом, и я помню удивление и восторг дру­гого Саши – Градского, по просьбе которо­го я привез в Институт искусствознания пер­вый альбом «русского рэпера».
Он ставил Достоевского, «Сорок пер­вый» Лавренева в начальной, еще эмигрант­ской, редакции, «Чайку по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха, «Жизнеописа­ние The Beatles». Это, по сути, за один сезон. Без постановочных цехов. На голом энтузи­азме. Своем и товарищей – Паши Маргуля­на, ныне – израильского радиожурналиста «номер раз»; Юры Трахтенберга, сына про­фессора, гонимого в то время за мифические прегрешения против социалистической соб­ственности; Саши Осипова…
На все это был отпущен всего один год. Пока звезды сложились так, что универси­тетом руководил Виктор Васильевич Рябов. Фигура поистине мифологическая – аппа­ратчик, пришедший в университет из отдела науки и учебных заведений обкома партии, а ушедший в секретари парткома аппарата ЦК КПСС, он, по словам выпускника филфака Димы Муратова, создателя и бессменного главного редактора «Новой газеты», сумел в атмосфере застоя создать обстановку, спо­собствующую подготовке «непоротого» по­коления. Поколения, которое стало, в свою очередь, «базисом перестройки» в Самаре.
Рябов году в 79-м в составе группы ректоров советских вузов объехал американские университеты и пер­вое, чем поделился с нами, студента­ми, вернувшись, было признание в том, что он понял главное, чем их вузы отличаются от наших. Там после аудиторных занятий сту­дент и профессор могут в университетском клубе продолжить общение в неформальной обстановке. За одним столиком в кафе, в со­седних креслах в концертном зале, на одной дискотеке. И никто не вправе отказать млад­шему коллеге: ведь главное в процессе обу­чения – не чтение лекций, а вот как раз это общение.
А для «неформальной» обстановки ну­жен клуб, «цементирующий» весь учебно-воспитательный процесс. Менее чем через год такой клуб работал. Годы были голод­ные, и ректор «прикрепил» клуб к обко­мовскому распределителю. Не высшему, но хлебному, поставив единственное условие: не воровать.
И заработало университетское кафе с «полтинничками» коньяка по сорок копеек и бутербродами с красной рыбой по двенад­цать. Но главное – программы, никогда не повторявшиеся, с участием актеров и музы­кантов как местных, так и заброшенных га­строльными путевками с «дискотекой», на­хально именуемой «Каноном».
Сашка в первый и последний раз привез в Самару на «акустические» гастроли Цоя. Он подбил меня на первый рок-фестиваль в цирке – с Гариком Сукачевым и Васей Шу­мовым, а затем на рок-фейерверк в Струка­чах во время Дня города – с Петей Мамоно­вым, Сашей Липницким и Александром Ф. Скляром.
Но ушел из университета Рябов. И Са­ша окончил свое авиационное образование. Я наивно предложил ему поступать на фи­лософский в Уральский университет. Он со­гласился. Но шел 84-й, черненковский год. Партия решила укреплять образованность своих идеологических воинов, и для посту­пления на философские факультеты потре­бовали рекомендацию бюро обкома КПСС. Я не шучу.
Но ни я, ни он столько подлостей, чтоб хватило на рекомендации, еще не совершили…
И Сашке опять помогли. Сна­чала Дима Муратов, с которым Астров по­знакомился на «Студенческих веснах», по­содействовал началу его журналистской деятельности. Саша оказался в удивитель­ном «Волжском комсомольце» тех лет. А потом эстонский радиожурналист Коля Мейнарт, приехавший читать лекции «о со­стоянии современной рок-музыки» руко­водителям дискотек, вытянул из Куйбыше­ва Сашу Астрова с супругой и двумя детьми в самую западную республиканскую столи­цу эСэСэСэРа – Таллин (тогда еще с одним «н»).
Саня определился к Коле Мейнарту в русскоязычную редакцию Эстон­ского телерадиокомитета.
Потом из русской редакции он перешел в общечеловеческую и заработал от тамошнего министра иностранных дел титул – правда, устный – «лучшего политического обозревателя» маленького, но очень гордо­го государства.
Но разве журналистика – профессия? Саша окончил политологический факультет Центральноевропейского университета, за­щитил – чего там принято в таких случаях защищать, опубликовал в лондонском изда­тельстве МакМиллана монографию «В ми­ровой политике: Роберт Джордж Коллинг­вуд, Майкл Оукшотт и неотрадиционализм в международных отношениях» и получил должность профессора факультета междуна­родных отношений и европейских исследо­ваний, а по совместительству – тот же титул в университете Тарту, продолжая печатать­ся в московских и таллиннских (уже с двумя «н») изданиях.
Я никогда не воспринимал его как «спе­циалиста». За все, за что он брался, он брался как «дилетант» – любимое слово партийных идеологов. Но дилетант из тех, кому удава­лось построить ковчег. В отличие от специа­листов, спроектировавших «Титаник»…