Еще немного, и снова — весна. И на роскошной самарской набережной, в роскошных самарских парках снова зазвучат знаменитые самарские вальсы Ильи Шатрова в исполнении самарского муниципального концертного духового оркестра. Гость номера — отец-основатель, художественный руководитель и главный дирижер коллектива, музыкант-мультиинструменталист Марк Коган.
— Рассказчик вы, Марк Львович, изумительный, газетчики вас обожают, то и дело берут у вас интервью, но речь все как-то больше о музыке, а хочется уже и о вас наконец поговорить. Вот, например, в Самаре вы когда появились?
— Окончил Саратовскую консерваторию в 1973-м и в этом же году приехал в Самару. Каким образом это произошло? А таким, что в Саратове помимо тубы (медный духовой музыкальный инструмент, самый низкий по регистру. — Ред.) я занимался дирижированием у Геннадия Пантелеймоновича Проваторова, который в то время и в Саратове был главным дирижёром симфонического оркестра филармонии, и в Куйбышеве. И должен был выбирать. И выбрал Куйбышев, потому что здесь были шикарный по акустике филармонический зал и летний театр в Струковском саду с потрясающей тоже совершенно акустикой. И если бы он был евреем, то можно было бы сказать: вот еврейское счастье. Потому что вскорости закрылись и театр, и филармония. Театр — на вечный ремонт, а филармония — на реконструкцию. — Светлана Петровна Хумарьян (искусствовед, 40 лет руководила учреждениями искусства и культуры Самарской области. — Ред.) иначе как о гении о нем не говорит. — А он и был гением. Кто бы еще здесь сыграл всего Малера? Кто бы здесь сыграл всего Брукнера? Кто бы сыграл здесь всего Шостаковича, всего Прокофьева и Скрябина? Он был гений, он выбрал Самару и…
— …«выписал» вас сюда.
— Даже не дал медового месяца провести. Сказал: «Женишься и сразу же приезжай». Я сказал: «А можно через месяц?» Он сказал: «Ну, дорогой, дорогой. Программа не позволяет!» Программы у него были только такие, где вся медь звучит. Ну вы помните его размах. И после него, конечно, сложно было работать. Когда Геннадий Пантелеймонович из Самары уехал, в оркестр пришел замечательный дирижер Валентин Иванович Нестеров. Но именно потому, что мы только что расстались с Провато-ровым, мы не разглядели этого тонкого, лиричного музыканта. А Проваторов приезжал сюда на гастроли, и он себе не изменял ни в каком возрасте — тот же жест огромный, та же оригинальность в трактовках, та же мощь, которую он мог выжать из любого состава. Каждый его приезд в Самару был событием. После Самары он в Белоруссии главным образом работал. Возглавлял театр оперы и балета Белорусской ССР, Государственный академический симфонический оркестр республики, преподавал в Белорусской государственной академии музыки. В Минске и ушел из жизни. А родился в Москве.
— А вы? Саратовский?
— Костромской.
— Кроме вас в семье кто-то еще занимается музыкой?
— У папы, как я говорю, трое детей: двое умных, один — музыкант. Нет, профессионально музыкой, кроме меня, не занимается никто. Сестра — технарь. Брат — юрист. Родители не имели даже начального музыкального образования. Мама — финансист. Папа главным конструктором был на заводе текстильного машиностроения. Но музыку любили страстно. И чуть свободный вечер — вели нас в Дворянское собрание, бывшее, конечно, где в зале с потрясающей акустикой давали симфонические концерты. А когда я в музыкальную школу пошел, отец взялся вместе со мной нотную грамоту изучать и увлекся теорией музыки. Я же, надо признаться, тоже не собирался связывать свое профессиональное будущее с музыкой. Да, учился в музыкальной школе и во Дворце пионеров сразу в двух оркестрах — эстрадном и народных инструментов, играл на контрабасе и ударных. И с воодушевлением. Но ровно с таким же воодушевлением занимался боксом, плаванием, греблей, велосипедным спортом. А в будущем видел себя то журналистом, то автомехаником. Серьезно так по автомобилям загонялся и даже в автодорожный техникум поступил после школы.
— Но музыка не отпустила.
— Через год автодорожный бросил ради музучилища. Контрабас. Хотя школу окончил по классу фортепьяно. Ну просто на скрипке играть не хотел (я жадюга и люблю покрупней инструменты) и поступал на виолончель. Виолончели достать не удалось, и пришлось удовлетвориться фортепьяно. В консерваторию поступал по классу тубы, и тубу выбрал по той же причине: самый большой из медных инструмент. Прослушивался, к слову, в Гнесинку и даже экзамен один сыграл. Но узнал, что друзья поступают в Саратове, и рванул в Саратов. Сдавался уже с заочниками, но тут же взяли на очный. Ну а потом — Куйбышев. Я, положа руку на сердце, и в Куйбышеве не собирался работать. Сейчас даже думать об этом смешно. А тогда… Шесть городов звали в свои оркестры. В том числе Омск и Ростов-на-Дону… Но Проваторов сказал: Куйбышев, и вот уже 42 года здесь.
— И ни минуты не жалели?
— Музыканты в оркестре тогда были сильные. Да и котировался в обществе академический музыкант, солист, в то время так же, как главный конструктор или главный инженер предприятия: и статус, и зарплата примерно одного уровня. Опять же дирижер — гений. Так что в этом смысле действительно не жалел ни минуты. Но сам город… Куйбышев казался мне тяжелым. Заточенный на производство, секретность страшная: туда — нельзя, сюда — нельзя. В Доме офицеров, где мы после закрытия филармонии репетировали, торкнешься по ошибке не в ту дверь — окрик. А я в Костроме вырос. Там свои чудеса, но вот этого напряжения, которое здесь буквально в воздухе было разлито, не было. И она вся Волге открыта, Кострома. А тут едешь на Безымянку или Металлург, и уже дорогой теряешь ощущение, что ты в волжском городе. Долго я Куйбышева после купеческо-дворянской Костромы не принимал. А сейчас хожу и думаю, насколько же был неправ.
— Самара — та же Кострома.
— Старая Самара — абсолютно та же! Да практически все российские города (а я много где бывал на гастролях) как по кальке сделаны. В каждом обязательно — главная улица в старинных домах потрясающе красивой архитектуры. Только, скажем, Самара, она, как Питер, разлинована на параллели и перпендикуляры. А в той же Костроме, как и в Москве в пределах Садового Кольца, улицы лучами от центра расходятся.
— Короче, ваш город — это Старая Самара.
— Все мы родом из детства. А мое детство — это старая часть Костромы. Жил в коммуналке, которую после революции устроили в доме купцов Мининых. Родственников того Минина, который…
— …с Пожарским.
— Либскинд — это, простите, кто?
— Этот оркестр мы с друзьями создали еще в 80-х. В 92-м он уже имел статус муниципального. И опять-таки благодаря Сысуеву. Но очень нас тогда поддержал и Гиларий Беляев, худрук филармонии, поддержали композиторы самарские: Марк Левянт, Александр Бердюгин, светлой памяти Леня Вохмянин .
Общество
Общество
