Классика жанра

Птичница с курицей, воин с ружьем и политик с кепкой

Он окончил физмат петербургского университета и консерваторию по классу виолончели, но именно ему доверили снять посмертную маску Вождя народов. Матвей Манизер. Один из отцов соцреализма.

Есть в Самаре традиция: идешь мимо ГРЭС — потри кошке мось­ку. На «щастье». Кошка на подо­коннике, под кошкой батарея. Все это вместе — памятник нашей с ва­ми отопительной системе, который придумали пиарщики энергетиков. А тереть бронзовым животным но­сы придумали пассажиры москов­ского метрополитена. И если вы, московской подземкой передвига­ясь, выходили на станции «Пло­щадь Революции», то наверняка натыкались на бронзовую птични­цу с курицей, бронзового рабочего с шестеренкой или бронзового по­граничника с бронзовым ружьем и бронзовой собакой, нос которой до белизны затерт.

Так вот, нос затерли те самые пассажиры. А фигуры, включая со­бачью, дело рук Матвея Генрихови­ча Манизера. Выдающегося скуль­птора, без работ которого уже не представишь отчизны. В Самаре их три. Работы. То есть вообще-то че­тыре. Только его мало кто видит — памятник легендарному директору Куйбышевского авиазавода Мат­вею Шенкману. Он же на «Авиако­ре» стоит, этот бронзовый Шенк­ман. Зато три других произведения не просто у всех на виду, они симво­лы нашего города.

   Второе пришествие

Владимир Ильич Ульянов жил у нас с 1889-го по 1893-й. Уже поднад­зорным, но это не помешало ему пе­ревести тут на русский «Манифест Коммунистической партии» и орга­низовать марксистский кружок. По­том он в Самаре бывал только про­ездом. Но в 1927-м опять пришел всерьез и надолго. Правда, уже как памятник Ленину. Встал рядом с су­дом, где когда-то работал помощ­ником присяжного поверенного. На площади, которая еще будучи Алек­сеевской, уже квалифицировалась спецслужбами как место «сходбищ и демонстраций, пения революци­онных песен и подстрекательств к стачкам и забастовкам».

Этот Ленин был в кепке; он был первым самарским памятни­ком советской эпохи, и открывали его торжественно. Гремели орке­стры, развевались флаги, гарнизон­ные войска шли парадом. Наконец взвились сигнальные ракеты, за­трубили горны — с памятника упало белое полотно.

— Похож, — сказала сестра Вла­димира Ильича. И скульптор вошел в историю как автор каноническо­го образа вождя. Звали скульптора Матвей Манизер.

А с головой все в порядке

В 1918 году, когда Ленин был еще не памятником, а председате­лем Совнаркома, в Москве на сте­не Исторического музея повеси­ли изречение Энгельса: «Уважение к древности есть несомненно один из признаков истинного просвеще­ния», а в газетах опубликовали де­крет СНК «О памятниках Респу­блики». И тут же, буквально тут же стали сносить идеологически не­правильные памятники и ставить идеологически правильные — в дей­ствие вступил ленинский план мо­нументальной пропаганды.

Соцреализма еще никакого, и скульпторы, взявшиеся за реализа­цию плана Ленина, творят в русле собственных эстетических пристра­стий. А тут вам и конструктивизм, и символизм, и формализм.

Манизер, который тоже «всем серцем принял революцию», ника­ких перечисленных «измов» себе не позволял. И тогда, и позже делал так, как его учили в Императорской академии художеств, которую он окончил наряду с физматом и кон­серваторией. И даже если ваял не Ленина, Сталина или Тараса Шевченко, а птичницу с курицей, сохра­нял сходство с оригиналом. Так что когда кое-кто у нас порой издевает­ся, называя созданного Манизером Куйбышева головастиком, то надо тут же данному товарищу выносить общественное порицание, потому как и натуральный Куйбышев че­ловеком был большеголовым. Па­мятник Куйбышеву не лучший из памятников Манизера, но против куйбышевской анатомии Манизер не погрешил.

Памятник Куйбышеву у нас по­ставили в 38-м. А сам Куйбышев по­явился у нас в 16-м. Из сибирской ссылки сбежал. В полиции зареги­стрировался как Иосиф Адамчик, стал руководить местной организа­цией РСДРП и сначала провозгла­сил в городе советскую власть, а по­том сдал его белочехам. Но все мы знаем, что если от Оперного, воз­ле которого стоит бронзовый Куй­бышев, спуститься к Драме, то уви­дишь Чапаева, который Самару от этих же самых белочехов освобо­дил. И Чапаева в бронзе тоже сде­лал Манизер.

Впереди на лихом коне

Чапаев в бронзе — это не толь­ко классика соцреализма, одним из отцов которого считают вы­пускника Императорской художе­ственной академии Манизера. Но еще и первая в истории советско­го искусства конная многофигур­ная композиция, и среди тех, кто Манизеру для нее позировал, бы­ли и взаправдашные бойцы чапа­евской дивизии. Но женщина в ко­сынке – не из этой категории. В ее случае моделью служила иваново-вознесенская ткачиха, как писали в советские времена. А теперь до­бавляют, что фамилия у ткачихи была Ткачева, она выросла до за­местителя председателя Самарско­го горисполкома, а потом ее обви­нили в троцкизме, и только чудом она избежала расстрела.

Что касается комдива, то тут моделью был сын Василия Ива­новича. С чьего коня снят чапаев­ский конь, неизвестно, но конь под Чапаевым вздыбленный, а шаш­кой комдив указывает направле­ние атаки. И простертая рука ко­миссара указывает, заметьте, в том же направлении.

С направлением атаки вышел конфуз.

Памятник Чапаеву поставили в 32-м, а здание, которое «атаку­ют» чапаевцы, давно уже никакая не резиденция губернатора (кня­зя Голицына отстранят от долж­ности весной 17-го), а сначала губисполком, а потом обком с обл-исполкомом. В общем, советская власть. И самарцы, конечно, не упустили воможности на двусмыс­ленности сей потоптаться. Но даже самые саркастичные отдают долж­ное таланту скульптора, и только одно их гнетет: наш Чапаев не стал, хотя очень даже мог стать, эксклю­зивом. Киров песню испортил. Его ж в Ленинграде делали, нашего Ча­паева. Киров там коммунистами руководил. Увидел нашего Чапае­ва и велел отлить еще такого же. У Военной академии связи стоит. Та же высота — 10 м, та же площадь — 17х22 м². Те же 12 тонн бронзы.

Живее всех живых

Десятки лет они уже в нашем городе, эти бронзовые исполины Манизера. В самых узловых точ­ках его. И столько всего повидали! Взять того же Куйбышева. Поста­мент у Валериана Владимирови­ча, конечно, низковатый, но и с не­го самая большая площадь Европы как на ладони. Так что и парад 41-го бронзовый Куйбышев вместе с живым Калининым принимал. И на глазах у него самарцы чуть бы­ло помидорами Никиту Хрущева не закидали: плоховато тогда в Са­маре было с едой. И конечно же, Валериан Владимирович слышал все, что они имели сказать Мура­вьеву, который в перестройку был первым обкомовским секретарем: с пищей опять в нашем городе бы­ли проблемы.

А бронзовые чапаевцы не толь­ко многое видели, но и многое пре­терпели. Их же разоружают то и дело. То шашку у Василия Ивано­вича выломают, то штык у его бое­вого товарища.

Борис Александрович Кожин, изучавший проблему как кинодо­кументалист, уверяет, что город­ской департамент культуры, отча­явшись дождаться от жителей и гостей губернской столицы уваже­ния к ее культурно-историческому наследию, штамповал шашки впрок. И чуть какой вандал выла­мывал, нес комдиву бегом новую.

Но одно дело шашка, и совсем другое – пулемет. Тяжеленный, но и его, собаки, умудрились стащить!

«Без крана не обошлось», — по­лагает Кожин. И с ним не поспо­ришь. Но самое удивительное, что не нашли. Ни злоумышлен­ников, ни пулемета. Тот, что вы нынче видите на постаменте — ко­пия. Но пусть резиденты цветмета не беспокоятся: копии чапаевских «аксесcуаров» изготавливаются из металлов, не представляющих цен­ности.

Читай, где удобно