Ей было восемь, когда она дала первый концерт. 28 июля будет 80, но она по-прежнему радует самарцев своею игрой.
Гость субботнего номера «Самарской газеты» — скрипачка Маргарита Григорьевна Маслова.
— Где прошло ваше детство?
— На Куйбышевской. Куйбышевская, 76. Там был громаднейший хлебный магазин. И много-много квартир.
— Коммунальные.
— У нас была отдельная. Досталась маме от ее брата — Бориса Филипповича Маслова. Моряк, ходил в кругосветку, возглавлял Волжское пароходство…
— Расскажите о ваших родителях.
— Мама самарская. Училась в гимназии. В той, что была на Куйбышевской. Знала несколько языков, играла на фортепьяно, пела. Но кому это нужно в Гражданскую? Окончила курсы стенографисток и очень, между прочим, ценилась. Тогда же никаких магнитофонов не было, стенографировали все. И был в Самаре такой Коробко. Лекции на политические темы читал. Весь город слушать сбегался, потому что в лекциях у него правда проглядывала. Но чтобы лишнего ему не приписали, просил маму выступления его стенографировать. Уговаривал: «Серафима Филипповна, Симочка, на колени встану, только придите!» А работала мама в райкоме. Прямо против нашего дома. Через дорогу. Брат ее в 21-м году умер — тиф тогда всех косил. Заболела и мама. 17 лет ей было. Выжила чудом. Ну и устроилась. «А голод, — рассказывала,- страшный! Печатаю на машинке и вдруг сознание от голода теряю. Меня начинают чаем морковным отпаивать. Сухарик дают. Съела — и опять за машинку». Работала мама секретарем. А как совещание — стенографирует. После райкома в обкоме работала, в органах госбезопасности. А папа бухгалтером был. Главным бухгалтером деревообрабатывающего комбината. Григорий Петрович Куделькин. В Самару приехал из села Новодевичье. Большое, богатое такое село. Мама отца была настолько религиозна, что молоденькой совсем совершила паломничество в Иерусалим. Пешком шла. Вернулась через 17 лет. А папа в Самару приехал 14-летним. Почерк каллиграфический, грамотность исключительная — взяли в контору. Там он и бухгалтерское дело освоил, и стал одним из лучших бухгалтеров Самары. А вообще широчайших интересов был человек. Фотографией занимался, борьбой, побеждал в городских соревнованиях шахматистов. Но главным его увлечением был театр. Создал самодеятельный на комбинате и был там и режиссером, и актером. Дружил с Шебуевым, и Георгий Александрович устраивал так, чтобы премьеры отцовского театра шли на сцене нашей Драмы.
— Воевал?
— Всю Европу прошел. Вернулся, и это тоже было чудо, потому что из дивизии (ее из Самары отправляли, целый эшелон) вернулись всего четыре человека. У меня и старшая сестра воевала. Ксения. Под Керчью. А вообще она пианистка. Как и я, в 1-й музыкальной школе училась. У основоположника самарской фортепьянной школы Лаговской Анны Федоровны. У меня в 1 классе тоже педагог был замечательный. Из эвакуированных. Ольга Михайловна Гольтбаум. Одесситка. Преподавала в школе Столярского, у которого Ойстрах учился. Со мной занималась индивидуально. А устроили Ольгу Михайловну в частном домишке за Полевой. Окраина города. Трамваи не ходят. Так мама меня завернет в одеяло, на санки усадит, привяжет ко мне скрипочку, впряжется и везет, везет, везет… Я кувыркнусь — усадит, снова везет. А зима холодная, снегу по самые крыши… Работала мама — день с 8 утра, день с 4-х вечера. Так вот, как утро у нее свободное, мы — к Ольге Михайловне. Сроднились совсем. Но через год она Самару оставила. Обокрали ее. Все теплую одежду унесли. А не купишь же ничего. Так Ольга Михайловна, чтоб зимой у нас не замерзнуть, в Ташкент уехала. Переживала я жутко. Да и ей было жаль расставаться. Она меня звездочкой называла. Я ведь очень рано начала выступать.
— В госпиталях?
— И в госпиталях. Их тут много было. На Молодогвардейской был госпиталь, на Ленинградской, на Пионерской… Мы целой группой ходили. С концертмейстером. Или сестра моя, до того, как на фронт уйти, нам аккомпанировала. Восемь мне было. И не было минуты, чтобы я об отце не думала. Мне казалось, что так я его защищаю. А концерты мы и в Суворовском училище давали. Один особенно запомнился — училище тогда только открыли. Сыграли, получили подарки — концерт был под Новый год, возвращаемся, и я поскользнулась. Поскользнулась, лечу, конфеты все растеряла, но скрипку вот так вот вверх подняла. Иначе бы вдребезги. Настоящего же футляра не было. Так, что-то самодельное.
— Вот это та самая скрипка?
— Нет. Эта у меня на втором курсе училища появилась. Папа тогда подружился с двумя самарскими музыкантами. С концертмейстером оперного театра Торкиным и его помощником Верезубом. Замечательные скрипачи, часто к нам приходили, играли, сестра им аккомпанировала, папа пел, из репертуара Шаляпина в основном. Целые концерты у нас дома устраивались! Так вот Торкин с Верезубом со скрипкой и помогли. И вот уже 60 лет она со мной.
— Вы ведь ленинградскую консерваторию окончили? Я не ошибаюсь?
— Начинала учиться в горьковской. У Португалова Виталия Платоновича, ученика Ауэра, профессора Петербургской консерватории, что, собственно, и заложил русскую скрипичную школу. Вот эти все наши звезды, которые потом Америку прославили, такие как Хейфец, они же все, как и Португалов, у Ауэра учились. А я у Португалова. Но недолго. Через два года Виталий Платонович умер, и заканчивала я консерваторское образование уже в Ленинграде.
— Сколько вы работали в нашей филармонии?
— 20 лет, и ушла преподавать. Могла бы и дольше, но нужно было пенсию зарабатывать: музыканту филармонического оркестра платили гроши.
— Зато в оркестре этом вы обрели счастье в личной жизни. Я о Шклярском, как понимаете.
— Восемь женщин было в оркестре, остальные (а филармонический оркестр — это около ста человек) мужчины. И какие мужчины! Но стоило мне встретиться взглядом с Вениамином Яковлевичем… Глаза у него неугасимым огнем горели!
— Полвека вместе. На работе, дома. Как это вообще: два творческих человека под одной крышей?
— Слушали друг друга постоянно. У него ведь было необыкновенное ощущение темпа. Темп определяет характер музыкального произведения. А у меня не всегда получалось взять верный. Играю — Вениамин мне: «Куда ты летишь? Ну куда ты летишь?!» Споет, и думаю: точно! А уж если послушает и скажет «да» — спокойно иду и играю.
— Говорят, Вениамина Яковлевича Ростропович высоко ставил.
— И Ростропович, и Дударова, и Щедрин. Элиасберг в первую же репетицию заметил, насколько Вениамин выдающийся музыкант. «Ваш контрабас, — сказал ему, — звучит так же нежно, как скрипка». Вениамина Яковлевича и в Большом ценили. Он же несколько лет там играл. Вот в эти золотые годы, когда на сцене Большого блистали Уланова, Козловский, Лемешев… Молодая Плисецкая нежно к Вениамину Яковлевичу относилась.
— Ну у него и джазовая линия жизни преинтересная. С Цфасманом пластинки записывал.
— Мы с ним и на этом еще сошлись. Я же тоже джаз люблю, и за любовь эту меня чуть из училища не выгнали.
— «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину предаст»?
— Приблизительно это и говорили. В училище я дружила с Женей Терентьевым. На дирижерско-хоровом учился, но владел, как и я, фортепьяно, и мы с ним в два рояля, или в четыре руки, если рояль был один, играли модные джазовые мелодии, и как-то прямо в училище этим занялись. Дубасим, и вдруг открывается дверь — а в дверях завуч, преподаватели… Крик подняли, родителей стали требовать…
— Гершвина играли?
— Тогда мы еще Гершвина не знали. «Сан-Луи», «Караван», «Беса ме мучо»…
— А это где слышали?
— А в Дзержинке. Там же свой оркестр был. И ребята кроме всего прочего играли и джаз. И просили нас с Женей, чтобы мы вот с этих самодельных пластинок («на костях») делали нотную запись новых вещей. Но после скандала с этим было покончено, хотя чего, казалось бы, скандалить. Те же ребята из Дзержинки, Юра Голубев, трубач потрясающий, Николаев, у нас в училище на танцах тот же джаз играли — и ничего.
— А что вы там танцевали, на этих ваших танцах? Буги-вуги?
— В том числе.
— И по Куйбышевской «хиляли»?
— В школе с этим было строго. Классная, математик, неподалеку жила и следила, чтоб мы по Куйбышевской не мотались. Увидит, подойдет и тихонечко: «Быстро домой!». А на следующий день провинившегося непременно к доске вызовет. Ну а студентами — каждый вечер на Броде. Исключительно по нечетной стороне гуляли.
— Вениамин Яковлевич в 2011-м ушел из жизни?
— Три года как нет. И сестер моих уже тоже нет. Так что мы вдвоем со скрипкой остались.
— Но из рук вы ее не выпускаете. «50 концертов в год! Бескорыстно и безвозмездно», как написали в редакцию ваши поклонники. Где выступаете?
— В библиотеках, клубах, санаториях. Трио у нас. Елена Шпенглер (фоно), Игорь Рашитов (вокал) и я со скрипкой. Трио «Гармония». Играю и в «Золотом возрасте» (вокальный ансамбль, которым руководит Татьяна Иосифовна Ларцева). И есть еще один коллектив, с которым выступаю. Ансамбль «Красная гвоздика». Существует он при музее Ленина, руководит им Людмила Петровна Жуканина, и у нее, между прочим, тоже в эти дни юбилей.
