Что в имени тебе моем?

История с топонимикой. Литературный аспект

27 января 1935 года Самара стала Куйбышевом, а спустя 55 лет вернула себе прежнее имя. Как отразились метаморфозы в отечественной беллетристике? Разбираемся вместе с филологом Михаилом Перепелкиным.

— 13 сентября 1990 года депутаты куй­бышевского горсовета приняли решение о возвращении нашему с вами, Михаил, городу исторического имени. 25 янва­ря 1991-го, в день смерти Куйбышева, ну так получилось, видимо, Ельцин подпи­сал соответствующий указ. Ощущения свои помните?

— Помню, когда Ленинграду вернули ста­рое название, ощущения скорее были нега­тивными. С Самарой иначе. К 90-му мы уже и Солженицына прочли, и все, что надо бы­ло пережить, пережили. И я возвращенное имя принял с восторгом. И сегодня мне ка­жется совершенно естественным, что мой го­род — Самара, но это не отрицает его куйбы­шевской истории. У меня и сочетание «город Куйбышев» не вызывает сегодня негативных эмоций, как и определение «куйбышевцы». Я вообще в этом плане консерватор, хотя по­нимаю, что борьба была неизбежна, потому что это была не просто борьба противников и сторонников исконного имени. Это была борьба идеологий, исторических правд и ав­торитетов.

— А такой борьбе самое место в боль­шой литературе.

— Что касается большой литературы, то Самаре в этом смысле долго не везло. Самар­ский текст начал формироваться лишь в 90-е годы ХIХ века, и то благодаря приезжим, ко­торые занимались литературой. И надо ска­зать, что Горький был не самой яркой фигу­рой в этой компании.

— И кто его затмевал?

— Ну, скажем, Роман Эмильевич Циммер­ман. Москвич, блестяще учился в Импера­торском техническом училище, но за убежде­ния был сослан в Сибирь, а после поселился у нас и работал в «Самарской Газете». Еще более крупная фигура — Евгений Николае­вич Чириков. За участие в беспорядках был исключен из Казанского университета и вы­слан в Нижний. У нас трудился в «Самарском Вестнике». Автор рассказов, повестей, пьес, романов, один из которых — «Чужестранцы», очень тогда известный и ставший, я бы ска­зал, нарицательным. На них же на всех тако­го рода приезжих в Самаре смотрели косо, они все ощущали себя здесь чужестранца­ми, но именно благодаря им Самара начина­ет фигурировать в больших петербургских и московских журналах. Они, конечно, в полу­анекдот превращали город, рассказывая о его обывателях, но они заложили основу мифа, весьма с художественной точки зрения про­дуктивного. Потому что с какой такой стати вдруг Самара у Ильфа и Петрова появляет­ся?

— Вы про свечной заводик отца Федо­ра?

— Ну не случайно же! Ну приезжал сюда кто-то из них в командировку. Но мало ли куда они ездили. Почему Самара? И имен­но в таком контексте? Вряд ли только исходя из фонетических и этимологических сообра­жений. Нет, само слово и звучит красиво, и смыслами не обделено — тут и радость самой себе, и самодостаточность. Но, думаю, дело еще и в образе. Образе зажиточного городка, где хлебом завалено все. Потому и Сухов из «Белого солнца пустыни» «пишет» в Самару.

— Хотя и Самара голодала.

— История мифу не угрожает, а миф был именно таким. Ну и второй масштабный вы­ход Самары на страницы больших изданий — это 20 — 30-е годы ХХ века.

— И что на этот раз ее туда вывело? И главное — кто?

— Да вот эта мясорубка Гражданской и вы­вела. И вот эти явленные тогда Самарой кон­трасты. Здесь тебе и столица Комуча, и раз­рушение церквей. Нет, церкви разрушали повсюду, но чтобы с таким энтузиазмом! А касательно авторов… Неверов, Дорохов, Ар­тем Веселый. Первого уровня имена! Вооб­ще Самара в это время — один из центров ли­тературной жизни. Колоссальное количество журналов, литературных групп! Потом они все в Москву начали уезжать. И Неверов уе­хал, и Дорохов, и Артем Веселый. И с их отъ-ездом и жизнь Самары в большой литерату­ре закончилась.

— А как же Алексей Толстой?

— А где у него о Самаре? Кроме «Хожде­ния по мукам»? Самарское Заволжье – не Самара. И у Горького ее нет. Даже в «Климе Самгине», хотя что, в общем-то, мешало? По­чему у Льва Толстого Самары нет — понятно. Льва Николаевича интересовала Россия дво­рянская. Мещанство — не его тема, а Самара была, по большому счету, мещанка. Но поче­му Горький, которого мещане интересовали, пренебрег? Довольно, видимо, было Нижне­го. А что касается Алексея Толстого, который с Самарой и биографически связан… Если Бунин был певцом усадебного дворянства, то Алексей Толстой про усадебное дворянство анекдоты рассказывал. А для этого эстетиче­ского мифа нужны Репьевка, Тургеневка, Со­сновка, а не Самара.

— Тем более Куйбышев.

— Куйбышева практически нет в литерату­ре. У Гроссмана появляется в «Жизни и судь­бе». Но это несколько страниц…

— «Архипелаг ГУЛАГ». Пересылка.

— И тут — эпизод. А мифа-то нет. Самар­ский есть. А куйбышевского нет.

— Думаете почему?

— Может, не повезло с персонажем, кото­рый дал новое имя.

— Недостаточно героичен.

— Да вот совсем не герой. И жил-то в Са­маре под сомнительной фамилией Адамчик, и женщин у него было такое количество, что в детях запутаешься. Конечно, Куйбышеву многие на помощь приходили…

— Вы о детях?

-Я о героичности. Взять хоть чапаевскую линию. Она и саблю держала, и анекдот на себя принимала, и вычти из самарской то­понимики чапаевцев, что атакуют облиспол­ком, кто останется? Функционер, который даже не Киров?

— Но вот Куйбышев вновь становится Самарой и…

— … и Самара опять появляется в большой литературе. Аксенов, Попов… Ну да — быва­ли здесь не раз по приглашению профессора Виттиха. Но ездили-то они во многие города. Многие ли становились потом художествен­ными образами? Я думаю, что и в данном случае сыграла свою роль потребность в но­вом эстетическом мифе, а история с возвра­щением имени позволяла эту потребность удовлетворить. Ну и у Аксенова с Поповым это тоже был своего рода манифест — напи­сать не «Куйбышев», а «Самара».

— Что сегодня?

— А сегодня самарское отторгается. Во всяком случае, теми из литераторов, с кото­рыми я общаюсь, а это и молодые люди, и не очень молодые. Признать себя самарским се­годня — все равно что признаться в своей ме­стечковости. Быть самарцем немодно. Не­прилично даже.

— И как же они себя, извиняюсь, пози­ционируют?

— Как европейцы. Минимум — москви­чи и петербуржцы. И собственно самарско­го текста в силу этого как бы и нет. Но это не проблема Самары и даже не проблема этих людей. Проблема в том, что людям в совре­менной Самаре не за что зацепиться. Куль­турного слоя нет. Чуть нарастет — счищаем. Лихачев мог остановиться у любого питер­ского кирпича и часами про него рассказы­вать…

— У Самары — свои Лихачевы.

— Кирпичей почти не осталось. Музей, где мы с вами разговариваем, — это литературно-мемориальный музей имени М. Горького (музей-усадьба А. Н. Толстого). А ведь из­начально было два. Один — Толстого, здесь, другой — Горького, на Степана Разина. Осно­вали в 36-м, открыли 18 июня 41-го. Через несколько дней, правда, началась война и в здании разместили греческое посольство. Но четырех месяцев после победы не прошло — указ, и музей восстанавливают. В войну со­хранили! А в мирное время не сумели. Денег на ремонт не нашли и отдали на десять лет московской фирме. В 2011-м срок аренды ис­текает, но нам уже сказали…

— И не надейтесь?

— А это значит, исчезнет огромный пласт культурный, связанный с 90-ми годами ХIХ века и которого мы с вами коснулись. Как ис­чез с дворянством связанный пласт. Была же великолепная Аксаковская комната в Дво­рянском собрании. Первый литературный музей Самары. Диван, на котором отдыхал Гоголь, рукописи Аксакова, Тютчева, Дми­триева… Где все теперь? В Москве и Санкт-Петербурге.

Читай, где удобно