Светлана Жданова и три ее мужа

Третий: Георгий Ратнер.

(Окончание, начало в №№ 75, 78)

24 года Светлана Жданова задавала вопросы. И вот уже 7 лет вопросы задают ей. «СГ» решила спросить о главном.

— И вот вы в гостях у Сойферов, и при­ходит Георгий Львович…

— И говорит только он. А я с этой дерзостью своей решаю ситуацию переломить. И подтяги­ваю юбку, и ногу на ногу перекидываю… И сра­батывает. Георгий Львович запнулся, Сойфер вернул себе инициативу… Но я так устроена, что как только начинаю такую игру, мне тотчас ста­новится стыдно. Ну и чтобы обрести естествен­ное для себя состояние, стала вести с Ратнером какой-то отдельный разговор. Триста лет зна­ла, но тут вдруг как-то все повернулось… Коро­че, ушли мы с ним гулять.

— Это был…

— Январь 95-го. А в 2001-м Георгия Львови­ча не стало.

— Таких людей больше нет?

— Таких во все времена немного, а тут еще поколение особое — из рожденных в 23-м с войны вернулись единицы. О войне, впрочем, он не любил вспоминать. Хранил, но не пока­зывал альбом с фотографиями. Ребята из взво­да, которым командовал. Краткосрочные кур­сы в одесском училище, потом – артиллерий­ская разведка, Крым, Белоруссия, Прибалти­ка и непроходящее чувство голода. «Все вре­мя, — говорил, — было холодно, и все время хо­телось есть». Он не курил и выменивал что-то из еды на сигареты, но не спасало. Мальчишка же совсем. Рос еще. И, конечно, хотелось есть. И любви хотелось. И она там была. В самовол­ки к любимой бегал. А все остальное… «Это просто такая работа». Так он говорил о войне. А еще говорил, надо петь гимны такому чудес­ному созданию, как вошь. Нередкая на фронте история, но и его тоже. Лежал раненый без со­знания среди мертвых, и бригада ликвидацион­ная только потому его не зарыла, что один был усыпан вшами — сползлись с мертвых тел на жи­вое. А вылечил его отец. Рука после ранения не работала. И прогнозы были самые неуте­шительные, но отец перевез его из госпиталя к себе в Свердловск и применил, он врачом был, совершенно новое тогда направление – физио­терапию. И получилось. И это настолько Геор­гия Львовича поразило, что и он решил стать медиком. Вот только тут. Хотя и мать — медсе­стра, и дед — врач. А отец, Лев Моисеевич, вооб­ще врач — известнейший. Создатель онкологи­ческой службы Урала. Сам, к сожалению, умер от рака. Как и Георгий Львович.

— Сколько Георгию Львовичу было, ког­да у вас начался роман?

— Семьдесят один.

— При этом очерк Спиваковской о Рат­нере назывался «Молодой человек».

— А для него это было принципиально — не замыкаться в своем поколении. Ни в музыкаль­ных пристрастиях, ни в литературных, ни в по­литических, ни, что самое главное, в профес­сии. Ну и, видимо, физиологически был зато­чен на молодость.

— Он специализировался на сосудистой хирургии?

— Он много чем занимался в медицине. В Челябинске — торакальная хирургия, а когда его выслали… Вот, кстати, тоже интересно, как он попал в Комсомольск-на-Амуре.

— Вот кстати.

— А увел жену у важного военного чина. Там был ребенок , мальчик, но – влюбился до… Ну, как только Ратнер мог. А его на одной из мо­сковских кафедр ждали. Уже и документы там были. Так мало что на кафедру не взяли. Еще и сослали в Комсомольск-на-Амуре. Минздрав. Генерал подсуетился. Но генералу это не по­могло: жена его, тоже врач, уехала с Ратнером. И вот там, в Комсомольске-на-Амуре он впер­вые и сделал ту свою операцию на легком. Се­годня о многих операциях, которые в 50-е, 60-е и даже 70-е расценивались как прорывы, гово­рят как о рутинных. Забывая, что выполнялись они в дотехнологическую, я бы сказала, эпоху. Когда врач мог полагаться только на свои зна­ния, умения, дар диагноста и способность со­измерять риски со своими возможностями. Впрочем, тогда и на «большой земле» помыс­лить об операции, на которую отважился Рат­нер, не смели. Прошла успешно, но технологии выхаживания тогда тоже были доисторически­ми, и человек погиб. И случись это месяцем- другим раньше, Ратнер точно бы стал фигуран­том дела врачей-вредителей. Но умер Сталин, и волна репрессий сходила на нет. И опять же там, в Комсомольске-на-Амуре, Георгий Льво­вич впервые в лоб, что называется, столкнул­ся с проблемой эвтаназии. Дежурил ночью, и пациент, который умирал, и умирал мучитель­но, попросил мучения эти прервать. И мучать­ся начал Ратнер, но в конце концов сказал, что не сможет. И потом думал про это всю оставшу­юся жизнь. Принимал право человека на эвта­назию, но не считал возможным возлагать ее на врачей. Да и сосудистой хирургией он начал в Комсомольске-на-Амуре заниматься. Про­должил в Челябинске, ну а потом – Куйбышев. Знал, что едет не на пустое место. Что здесь сильные ученые, Лидский, Аминев, Ерошев­ский, и уважаемые научные школы…

— Но приехал и создал свою.

— У него был потрясающий талант – генери­ровать идеи и дарить их. И из кафедры факуль­тетской хирургии по существу выросли и кар­диоцентр (Поляков – ученик Ратнера), и кафе­дра урологии, и клиника сосудистой хирургии, и уже перед самым его уходом – ангионевро­логии. А сколько было изобретений! Конечно, с нынешними технологиями не сравнишь — все на коленке, что называется, делалось. Но они были первыми – такие как Ратнер и его учени­ки. И все, кто сегодня в медицине блистает, сто­ят на плечах вот этих гигантов.

— И самое удивительное в этих гигантах, их ренессансность. Взять ту же литерату­ру. Одних только сборников афоризмов у Ратнера, по-моему, три.

— Четыре сборника афоризмов и не устаре­вающие книжки «Как выйти живым из боль­ницы» и «Как продлить молодость», в которой он, по сути, описывает свой жизненный опыт. Это к вопросу о «молодом человеке» Кати Спи­ваковской. Но я бы покривила душой, если бы сказала, что с этим «молодым человеком» было легко. Думаешь, он боли не приносил? Он очень много боли принес своей первой жене. Для меня вообще было большой загадкой, по­чему он ушел от нее.

— Да просто отношения себя исчерпали. И возникла новая страсть. А Ратнер, как мне кажется, не из тех, кто станет лгать и притворяться.

— Возможно, и исчерпали. И действитель­но возникла, но… я сейчас скажу вещь, о кото­рой никогда не говорила… мне казалось, что Ратнер мог победить в себе все. В том числе страсть. Но его взяли на «слабо» вот эти вот обсуждения на партактивах и угрозы. Вот если бы не это грязное вмешательство, то вся исто­рия могла бы как-то пусть тяжело, закончить­ся тем, что он остался бы в семье, но… Упрям же, кроме всего прочего, был. Хотя если бы не это его упрямство, не знаю, вспоминали бы се­годня Ратнера как блестящего хирурга. Упрям­ство, самолюбие, невероятная смелость и глав­ное — желание сохранить пациенту не толь­ко жизнь, но и качество жизни, толкали его к решениям, на которые 99 хирургов из 100 не пошли бы ни при каких условиях. Я уж не го­ворю о спасенных Ратнером женщинах, кото­рые ставили на себе чудовищные эксперимен­ты по увеличению груди (можешь представить, какие в те годы были импланты), а потом уми­рающих, их привозили к Георгию Львовичу. Я не врач и что-то, может, неверно в деталях с точки зрения медика излагаю. Да и со времен Ратнера медицина так рванула… Совсем дру­гая эпоха. Но я точно знаю, что там было то, о чем мы мечтаем, попадая сегодня в больницы. Профессионализм и уважение к пациенту. Рат­нер берег людей. И хоть видел насквозь, лю­бил. Кстати, о любви. Знаешь, какую его лек­цию вспоминают чаще всего выпускники ме­динститута? О раке молочной железы. «Запу­щенность состояний свидетельствует о неу­мении мужчин любить». Так он ее начинал. А знаешь, что подарили ему сотрудники его че­лябинской клиники, когда он уезжал в Куйбы­шев? Каслинского литья Дон Кихота.

Читай, где удобно