Неподражаемая

«Да вот же вертолет! — сказала Аннэта Басс Владимиру Путину.

— Сядем, Волга в это время неширока, ключи от музея у меня с собою…»

«И ВДРУГ, — рассказы­вал Кожин, — поднялся Кузь­мин. Знаменитый актер наше­го драмтеатра, совершенно бес­страшный человек, и закри­чал на весь огромный зал, об­ращаясь к председателю облис­полкома: «Сейчас же прекра­тите так разговаривать с Аннэ­той Яковлевной! Она не квар­тиру идет для себя просить. Она к вам идет просить за музей. Ее обманывают и обманывают на каждом шагу. Обещают пересе­лить музей и не переселяют. Но мы в обиду ее не дадим!» Когда редактор Самарской студии ки­нохроники Борис Александро­вич Кожин рассказывал мне эту историю, у Самарского художе­ственного музея было даже уже и не два здания. Аннэта Яков­левна и третьего добилась. Вот этого знаменитого Дома с атлан­тами, в котором жил хлебопро­мышленник и собиратель кар­тин Павел Иванович Шихоба­лов. Там кто только не квартиро­вал, в этом доме, после Шихоба­ловых. В конце концов его ком­мерсанты заняли. А Басс счита­ла, что в доме этом должен быть музей старой Самары. И взялась с коммерсантами теми судиться. И отсудила.

В здание на Куйбышевской музей в конце восьмиде­сятых въехал. Она тог­да всех подняла. Всех! От Лигачева до Лихачева. В кабинет Афонина, был у нас такой первый секретарь обкома КПСС, раньше хозяина проникала. Обком в де­вять начинал работать, Афонин приходил в семь и обнаруживал Аннэту Яковлевну, вопрос у кото­рой был только один – когда, на­конец, музей из ДК переедет. Опер­ный же как Дворец культуры стро­или. И там, кроме театра, музея и библиотеки, еще и спортсмены были. И за одной музейной стен­кой балерины воздух сотрясают, а за другой – боксеры по грушам бьют. А картинам сотрясения воз­духа противопоказаны. Да и ме­ста в ДК у музея столько, что мно­гого из запасников не подымешь. Ну она и ходит по кабинетам, Ан­нэта Басс. Всех уже наших тогдаш­них главных начальников обошла, а тут встреча начальства с интел­лигенцией. И Басс в зале, но вдруг встает и — к трибуне. А в президиу­ме уже наизусть знают, про что го­ворить будет, и осаживают. Сколь­ко, дескать, можно про одно и то же. Ну Кузьмин и вступился.

«А как она Афонина с конфе­ренции партийной похитила, зна­ешь? — продолжает Кожин про Басс. — История — высший класс! Она же уверена, что все начальни­ки, все — от хозяйственников и до партийных – в музее ее дневать и ночевать должны, а Афонин не был ни разу. Новый совсем чело­век, год как в области, и, видимо, не до музея. Так она сначала в ка­бинет к нему проникла и слово взя­ла, что придет, а когда не пришел, сама явилась на партийную конфе­ренцию. Все в том же оперном про­ходила.

На конференцию Аннэту не звал никто. Но проникла. Дожда­лась перерыва и Афонина — в под­вал. Туда, где томятся невыстав­ленные шедевры. Не знаю точно, чего она ему там говорила и ка­кие полотна показывала, только на той конференции, во втором отде­лении, и приняли, наконец, реше­ние отдать музею здание Волго- Камского банка. А Путин, Путин к нам приезжал, помнишь? Ког­да президентом был? Аннэта и на него покушалась. Она в больни­це лежала в системах вся. Узна­ла, что Титов Путину кроме сель­ского хозяйства еще и репинский музей решил показать, повыта­скивала из себя все эти системы и — в Ширяево. Увидала президента и говорит: «Владимир Владимиро­вич, вы обещали». А он ей только что Госпремию вручал. Ну и сказал на вручении: «Буду в Самаре, обя­зательно в Художественный зай­ду». Она и зовет. Говорит: «У вас тут как раз вертолет, сядем и — че­рез Волгу, ключи от музея у меня с собой». Он: «Ну совсем времени нет», — а она обижаться. Одно, го­ворит, утешает: дорожки к репин­скому музею перед вашим приез­дом заасфальтировали. Билась, би­лась – никак, а тут в одну ночь».

Послушать Кожина, Басс все время воевала. А по виду совсем не солдат. Я впервые своими глаза­ми ее в девяностые увидала. На са­мой большой площади Европы, где был уже не весь музей, а только его современная часть, открывали вы­ставку самарских «шестидесятни­ков». И были не только художники. Там и из ГМК были люди. Из Го­родского молодежного клуба пер­вых лет. Ну и Аннэта Яковлевна, разумеется. «Ну надо, какая… уют­ная», — подумала я. А выяснилось, что воин. Да прямо на той выстав­ке и начало выясняться. Ее уже от­крыли, выставку эту, но как-то все не расходились и не расходились. И все шестидесятые и пятидесятые вспоминали. И кто-то вдруг вспом­нил, как ждали в Самаре Хрущева. Кто-то из ГМК. «Нет, — рассказыва­ли, — траву, пожалуй, не красили, но дачу, где Генеральному предстояло то ли обедать, то ли и заночевать, придумали облагородить и веле­ли Аннэте Яковлевне отпустить на эти цели чего-нибудь из западно- европейской живописи. Дескать, после вернем. А она сказала: нет».

Сейчас трудно представить, чтобы какой-нибудь чиновник, а директор государственного музея – чиновник, сказал вышестояще­му: нет. Ну и в пятидесятые как-то было не принято. А Басс уперлась. Притом что уже имела грех свое­волия. Не выполнила приказа ути­лизировать «чуждое искусство» авангардистов. Припрятала в хра­нилище и потихоньку на свет вы­таскивала. То Лентулова вытащит, то Розанову…

Нет, никакой диссиденткой Басс, конечно же, не была. Хотя, если верить тому же Кожину, не только картины спасала, но и лю­дей. «Если у человека, — рассказы­вал Борис Александрович, — натя­гивались отношения с властью, ес­ли ему не давали работать, она та­кого принимала в музей. Сажала за буклеты, учила на экскурсовода…».

Они с детства товарищи, Ко­жин и Басс. И именно к Кожину я и помчалась с интервью Аннэты Яковлевны. У ТЮЗа в тот год был юбилей, а Басс сызмальства зри­тель, ну и газета попросила ее о ТЮЗе повспоминать. И я пришла, и мы начали о ТЮЗе, но слово це­пляло слово, воспоминание цепля­ло воспоминание…

Нет, конечно, я понима­ла, что имел в виду ки­новед Бондаренко, ког­да говорил, что Пушкин недалеко. На расстоянии несколь­ких рукопожатий. Умом понима­ла, а тут почувствовала. Они же все были для меня как Пушкин, все эти Шихобаловы, Высоцкие, Аржано­вы, Головкины — «преданье стари­ны глубокой». А для Басс – «реаль­ность, данная в ощущениях». Нет, конечно, и предмет профессио­нального интереса, но и персонажи собственной биографии. Ну вот, скажем, Евгения Головкина — дочь основателя Самарского художе­ственного. Мама Аннэты Яковлев­ны с ней на «гигантских шагах» ка­талась, когда обе девочками были и жили на дачах 4-й просеки. Или Надежда Шихобалова, дочь хлебо­промышленника, собирателя кар­тин и владельца Дома с атлантами. С ней московская тетушка Аннэты дружила, и через нее Басс и с Ве­рой Шихобаловой познакомилась.

Аннэта Басс в Ленинграде на искусствоведа училась (она по ан­тичности специалист). В универ­ситете, где древнерусскую литера­туру читал Лихачев. Мы и о Ли­хачеве с ней тогда говорили. И о чайной фирме Высоцкого, кото­рой дед ее управлял. Говорили о доме, в который ее, только родив­шуюся, принесли, о дворе, в кото­ром она играла. Да о чем и о ком мы только не говорили тогда. А был довольно уже поздний вечер. А на другой день ей надо было ле­теть в Петербург, и разговор наш все время прерывался. Все вре­мя какие-то бумаги ей приносили подписывать, и я все время спра­шивала: «Мне уйти?» — хотя ухо­дить не хотелось решительно. И диктофон выключать. И я виде­ла, что и ей не хотелось, чтобы я его выключала. И, в конце кон­цов, мы решили, что будем встре­чаться. «Вот вернусь, и приходи», — сказала она и утром села на само­лет. А там же подробностей тьма в интервью, и я все боялась, как бы не вкралась ошибка. И позвонила ей. А она: «Да все будет нормаль­но. Но если хочешь, Кожину пе­речти. Он все про меня знает». И я побежала к Кожину. И он гово­рит: « Печатай». И мы напечатали. А Басс, как и обещала, вернулась. Но поговорить уже не пришлось. Она вернулась домой, в Самару, и умерла. И столько людей пришли с ней проститься к музею, что да­же и улицу перекрыли. Да машины все равно б не проехали.

Читай, где удобно