Ибрагим с Самарской

Он вернул меня к личной жизни. Но даже не подозревает об этом
«Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают. И разрешать ему делать то, что не разрешают дома. Например, курить или ездить куда вздумается. Ну а остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье», — делилась секретами обольщения Лиля Брик.
У МЕНЯ не было. Ни шелко­вого белья, ни обуви. И как след­ствие – кавалеров. С бельем и обув- кой в стране вообще была напря­женка. Страна выпускала отмен­ные автоматы, замечательные ра­кеты и черт-те сколько сплава чу­гуна, но девушки этой страны хо­дили разутыми. Буквально ни в чем, если только не жили в столи­це нашей родины Москве или не имели в родственниках людей ро­мантических профессий. Ну, ска­жем, дипломатов, строителей каких-нибудь Асуанских плотин, а еще лучше завмагов. Можно было обуться в хорошую обувь у спе­кулянтов. Их и закрытый от ино­странцев город Куйбышев имел. На железнодорожной станции «Энер­гетик». Но на «Энергетике» за пару новых туфель требовали вашу зар­плату. Или даже две. Ну а поскольку родители мои людьми себя счита­ли здравомыслящими, то находили зарплатам своим более достойное, на их взгляд, применение. Профес­сии же имели самые прозаические, так что ходила я в отечественных, на сплошной подошве, сандалетах, которые на ступнях моих 39 разме­ра походили на ласты и популярно­сти не прибавляли.
Отсутствие моей популяр­ности у лиц противопо­ложного пола поначалу мало трогало моих роди­телей. Однако к 18-ти я им обрыд­ла, видимо, до такой степени, что желание сбагрить дочь хоть кому- нибудь перевесило здравый смысл, и мама сказала: «Ехай. Бери деньги, ехай на «Энергетик» и купи уже се­бе чего-нибудь на каблуке, а то бу­дешь мозолить нам с папой глаза до самой нашей кончины».
И я поехала и сразу же их уви­дала. Сразу, как только окунулась в бурлящий поток рыночной стихии. В отличие от осетрины босонож­ки на барахолке очень просто мо­гут быть и второй свежести. И даже третьей. И мои были именно таки­ми, но… Четыре сантиметра плат­форма. Белая. Тринадцать сантиме­тров каблук. Черный. И — Holland, тиснутое серебром на внутренней стороне ремешка!
— Сколько? — простонала я.
— Сорок пять, — сказала спеку­лянтка голосом ведьмы Урсулы, и сердце мое остановилось: мама да­ла мне половину своей зарплаты, то есть 40 рублей ровно. К счастью, спекулянтка не захотела возиться с моим трупом и скинула до сорока.
Переобулась я не отхо­дя от кассы, и тут же из шмакодявки (164, если не горблюсь) преврати­лась в модель (164 плюс 13); на мне тут же женился голубоглазый блон­дин, и мы с утра и до вечера мота­лись по городу Куйбышеву и его окрестностям, при том что каблу­ков я не снимала даже в горах Жи­гулях. Трагедия произошла в сен­тябре. Я даже помню число. 19-е. 19 сентября милому стукнуло 19. И мы спускались Полевым спуском к реке распить в связи с этим буты­лочку добытого по страшному бла­ту «Рислинга», а там же ступенечки. И я сделала шаг, другой и чую: пло­щадь опоры как-то вдруг сократи­лась. Упираюсь носками в платфор­мы, а каблуков-то под пятками нет! Оборачиваюсь — лежат на предыду­щей ступеньке.
— Кончено! — поняла я и опусти­лась рядом с опавшими каблуками. Мужу, видимо, тоже не захотелось возиться с моим трупом. Он освобо­дил меня от останков туфель, влил в остывающий рот «Рислинга» и по­тащил, еще совсем недавно доста­вавшую ему до мочки уха, а теперь бултыхающуюся где-то под мыш­кой, к дому быта «Горизонт» — тот был тогда, и был через дорогу.
— Издеваетесь? – поинтересовал­ся сапожник. – Тут же сгнило все!
Я опять начала оседать. «Сто­ять!» — приказал супруг, и мы дви­нулись к остановке 24-го. Но в ма­стерской на Некрасовской нам за­дали тот же самый вопрос.
— Ну, босой я тебя по городу больше уже водить не могу, — чи­стосердечно признался голубогла­зый блондин. — Едем домой, а зав­тра с утра прочешем Советский с Кировским. И если успеем, Желез­нодорожный.
Мы и Октябрьский успели про­чесать. И когда, «свершив печаль­ный круг», опять оказались в Ле­нинском, спутник ударил себя гол­ландской платформой по лбу.
— Слушай, а чего мы на Самарскую-то, к Ибрагиму не схо­дили?!
И мы пошли к Ибрагиму на Самарскую. Точнее, на один из ее углов, где притулилась к «сталин­ке» крохотная будочка бритого на­лысо сапожника. Осмотрев моих инвалидов, Ибрагим сказал — остав­ляй, и буквально утром следующего дня муж вернул мне туфли месте с каблуками и моей верой в собствен­ную привлекательность.
Тридцать три года про­шло с того незабываемо­го лета, а сапожник, су­мевший сделать то, за что не взялся ни один из тогдаш­них сапожников нашего города, по-прежнему на Самарской. Все так же сидит на крытой овчиною табуреточке и молоточком постуки­вает. С раннего утра до позднего ве­чера. И, по-моему, без выходных. И все так же налысо брит. И все та же кепка-аэродром висит на гвоздике. Будочка, правда, уже давно не де­ревянная. Да и не будочка никакая, а такой вполне себе хай-тековский модуль. Но как и тогда, на мастер­ской никаких вывесок. А зачем? И так вся Самара знает, кто там и чем занимается.
Ну а что касается меня, то вся­кий раз, когда я прохожу или про­езжаю по Самарской мимо мастер­ской Ибрагима, то шлю ему в мыс­лях приветы. А когда ко мне приез­жают гости из других городов, то, знакомя приезжих с достоприме­чательностями, сначала веду любо­ваться видом, который в устье Са­марской площади открывается. По­том они фотографируются у соро­каметрового подножия тринадца­тиметрового парня с парапланом. Потом мы не торопясь идем к ис­току Самарской, и я прошу их об­ратить внимание и на то, и на это. И, наконец, торжественно гово­рю: «Вот, смотрите – человек. Си­дел тут и при Хрущеве, и при Бреж­неве, при Черненко, Андропове, си­дел при Горбачеве, Ельцине, Пути­не… Его не было, когда площадь на­зывалась Приходской, Торговой и Воскресенской. Но он уже посту­кивал своим молоточком, когда она стала Самарской, на три года сдела­лась Устиновской, а потом обратно в Самарскую превратилась. Храм Георгия Победоносца возводили на его глазах, и вот эти все нынеш­ние дома и монументы, и 30-струй­ный фонтан. Он помнит, как разби­вали скверы и устанавливали мар­шальский бюст. И лично я уже не представляю эту нашу площадь без Ибрагима. А сам, между прочим, из Дагестана. Удивительной республи­ки площадью 50 300 км, полови­на из которых высоченные (до 4,5 км) горы, и где одних только госу­дарственных языков 14, из кото­рых Ибрагим наш совершенно точ­но знает два – русский и лакский. А потому, что как и космонавт Ма­наров, лак. Лакцы — коренной на­род Дагестана. Славятся как гон­чары, ювелиры, земледельцы, жи­вотноводы. И Ибрагим, когда па­цаненком был, пас овец. Он в Аку­шинском районе родился, в селе Ул­лучара. А в наши места приехал в 57-м. Тетушку навестить. Но уже в 68-м стучал молоточком на углу Са­марской площади. И по-прежнему, как видите, тут».
Почти полвека! – уважительно цокают языками и качают голова­ми мои экскурсанты. Потом разъ­езжаются по своим городам, а когда звонят, непременно спрашивают: «Ну как у вас там? Ибрагим на ме­сте?» Достопримечательность го­рода! И как у всякой достопримеча­тельности у Ибрагима — свой исто­рик. И не абы кто, а «Золотое перо Самарской губернии – 1999» Ни­на Алпатова. Я Нину лично знаю – мы с ней в «Самарских известиях» работали, и мне страшно нравится, как она Ибрагима в нынешних сво­их публикациях называет. Свобод­ный художник самого малого биз­неса. Вот так поэтично. И это от нее, от Нины Алпатовой, я узнала, что фамилия у Ибрагима Гамадов, что младший сын у него – юрист и в Самаре, а старшие дети теперь уже в Махачкале, и что сам он в ул­лучаровском своем детстве пять раз смотрел мюзикл «Свинарка и па­стух» и мечтал, как и главный герой этого фильма, стать знаменитым на весь Союз чабаном. И, по-моему, мечта эта детская осуществилась, хоть Ибрагим и не пастух никакой, а сапожник.