Мой университет

Университет был только один. Туда я и пошла поступать без обременительных со­мнений, потащив с собой кипу скучных до­кументов, включая непонятную справку «по форме 086», и тут же случилась непри­ятность.

Какой-то тип из приемной комис­сии, узколицый, сероволосый, с маленькими глазками, смахнул все мои документы в стол и устроил мне импровизированное собеседо­вание. Он раскинул передо мной репродук­ции картин русских художников и предложил отгадать, кто их авторы. Кое-кого я знала – Врубеля, Серова, Крамского, а вот один пор­трет… хм. Я так и сказала типу с маленькими глазками: хм! не знаю, кто этот портрет на­писал. Это сейчас я понимаю, что никакого криминала в моем полудетском неведении не было – много ли выпускниц средней школы разбираются в русской живописи? Но тогда я просто съежилась от ужаса, когда почувство­вала, как ликует этот тип с маленькими глаз­ками. «Ну, что вы! – с фальшивой укоризной поразился он. – Это же знаменитый портрет Репина работы Головина! Стыдно, голубуш­ка, стыдно…».

Голубушка? Никто и никогда не на­зывал меня в жизни голубушкой, ни в шутку, ни всерьез, ни до, ни после этого типа с маленькими глазками. В этом обращении, произнесенном с такой ехидной интонацией, было что-то катастро­фическое. Я была уверена, что уж теперь-то, после столь бесславного собеседования, я на­верняка провалю первый же экзамен. Прова­лить не провалила, но баллов недобрала, и пошла учиться на вечернее отделение.

Здесь оказалось не хуже, чем на дневном, а временами – лучше. К вечеру преподаватели уставали не меньше нашего, и лекции иногда походили на дружеские посиделки. Мой лю­бимый преподаватель по зарубежной лите­ратуре, Анатолий Иванович Петрушкин, был рыжий, как и его часто упоминаемый на лек­циях кот Степан, и с любого пункта англо- американской литературы играючи возвра­щался к своему любимому Хемингуэю. «Тут вот в чем дело, ребята, — говорил Петрушкин, хотя никаких ребят, кроме девчат, перед ним не наблюдалось. — На первой странице рас­сказа «На Биг-ривер-1» слово «форель» упо­минается девять раз. Девять!». Следующие двадцать минут посвящались сначала фо­рели, а потом – рыбе из повести «Старик и море». Когда я впервые увидела в магазине форель в вакуумной упаковке, у меня потем­нело в глазах от подобного надругательства над художественным образом: я привыкла думать, что форель – не еда, а персонаж рас­сказов Хемингуэя. Однажды, обнаружив на предэкзаменационной консультации только двух студенток – меня и Наташу К., Анато­лий Иванович усмехнулся и сказал: «Лучше б я пошел копать червей». Человек он был ве­ликодушный, и чтобы получить у него оцен­ку ниже, чем «хорошо», следовало долго изо­бражать непроходимую дуру. На лекциях он курил сигареты «Герцеговина Флор». По­том я узнала, что их предпочитал Сталин, но больше у Петрушкина со Сталиным ничего общего не было.

Однажды зимой я принесла в деканат справку с места работы. Ту самую, которую всю жизнь приходится то и дело кому-то предъявлять. Дека­нат был заперт, я села на подоконник и ста­ла считать снежинки за стеклом. Раз-два- три-пять… Оказывается, они падают намного быстрее, чем кажется, и их плавный танец – обычный обман зрения. Раз-два-три… семь. Может быть, кто-то появится и возьмет мою справку, а может, нет… И завтра здесь нико­го не будет. Тогда очень скоро справка ока­жется просроченной и нужно будет принести новую… А чтобы принести новую, я опять пойду в отдел кадров и стану униженно вы­маливать эту новую справку… В отделе ка­дров сидит строгая женщина с прекрасными глазами, и каждый раз, когда к ней обраща­ются с просьбой, обиженно поджимает гу­бы. Наверное, ей никогда в жизни не говори­ли, какие у нее удивительные глаза. Я всегда чувствую себя виноватой перед ней, и мне бы так хотелось, чтобы кто-нибудь пришел в де­канат, и я могла бы отделаться от справки, и побежать вниз, в огромный лекционный зал, где зимой мы всегда сидим в шубах, чтобы не околеть от холода, потому что это обидно: околеть, доучившись аж до третьего курса и разделавшись с таким зверским предметом, как старославянский язык или – еще страш­ней! – историческая грамматика…

В таких грустных мыслях текло вре­мя перед лекциями, когда из кабине­та напротив вышел немолодой чело­век в сером костюме и спросил: «Вы ко мне?». «Нет, — сказала я, — я в деканат ве­чернего отделения». Человек в сером костю­ме подергал дверь деканата и сказал: «Навер­ное, сегодня там никого не будет. Вы хотели что-то спросить?» «Нет, — ответила я, — я при­несла справку с места работы. А сейчас мне уже пора на лекцию…». «Давайте я передам вашу справку», — предложил человек. «Ой, — обрадовалась я, — спасибо!». Он взял справку, улыбнулся и сказал: «Не за что. Всего вам хо­рошего». Мне очень хотелось чмокнуть его в щеку из благодарности, но я уже опаздывала на лекцию. И очень хорошо, что опаздыва­ла и не расцеловала, потому что потом я слу­чайно узнала, что это был Ленар Васильевич Храмков, наш тогдашний ректор. Хотя мне почему-то кажется, что он бы в ответ только еще раз улыбнулся.

Никто и никогда не называл меня в жизни голубушкой, ни в шутку, ни всерьез, ни до, ни после этого типа с маленькими глазками. В этом ласковом обращении, произнесенном с такой ехидной интонацией, было что-то катастрофическое.

Читай, где удобно